Пять лет после постдока

Сегодня 21 ноября 2017 года прошло пять лет с тех пор, как я закончил быть постдоком в Беркли. Почти столько же, сколько у меня всего времени ушло на аспирантуру и постдок в США.

Уходил я с разочарованием в академической науке, выполняя обещание, данное брату, что как только я получу грин-карту, мы займемся мобильными приложениями. Финансовые цели были поставлены: 1) через два года выйти на самоокупаемость (достигнуто в сентябре 2014-го); 2) через пять лет иметь миллион долларов на счету (не достигнуто).

Все же я сильно переоценил свою мотивацию работать в условиях, когда можно не работать. Чем я в профессиональном плане занимался эти 5 лет:
Ноябрь 2012 - Апрель 2013 - отдыхал после 5 лет в академии, путешествовал, занимался многими другими вещами, но только не мобильными приложениями.
Апрель 2013 - Январь 2014 - мы выпускаем первые “экспериментальные” приложения, которые приносят меньше доходов, чем я ожидал; переезжаем в Солт-Лейк-Сити, где брат работает постдоком, а я понимаю, что программирование у меня никак не идет. Доходы от приложений в 2013 году около $120.
Январь 2014 - Сентябрь 2014 - я нахожу нишу - образовательные квизы, где я могу делать приложения, по минимуму отвлекая брата от его работы; за полгода выходим на уровень доходов >$100/день, который я считаю “самоокупаемостью” - на эти деньги можно скромно жить вдвоем в дешевом месте; брат берет отпуск на неделю, чтобы перенести наши приложения на Android.
Сентябрь 2014 - Август 2016 - честно было бы написать, что мы ничего не делали; с февраля 2015 по май 2016 мы не выпустили ни одного нового приложения или обновления старого; тем временем брат подает и получает грин-карту и в июне 2015 года тоже уходит из постдоков, в декабре 2015-го мы переезжаем в Сиэтл; я занимаюсь еще одним проектом, который пока закончился ничем. Доходы от приложений: около $30k в 2014 году, около $80k в 2015 году.
Август 2016 - Ноябрь 2017 - брат решает, что достаточно отдохнул после постдока, и мы начинаем выпускать новые квизы и апдейтить старые. Доходы в 2016-м около $85k, в этом году будет под $100k.

То есть я за эти 5 лет серьезно работал над приложениями от силы полтора года, а мой брат про себя скажет, что он работал и того меньше. И кажется, что $50k/год (если делить пополам) - довольно скромный доход для людей с PhD (хотя постдоки столько и получают), но надо понимать существенную разницу: мы продолжали получать эти деньги, даже когда занимались совсем левыми вещами, и продолжим получать еще пару лет, даже если ничего не будем делать. Нам не надо ходить в лабу, писать гранты, выслушивать критику и выпрашивать рекомендации у руководства. Мне до сих пор временами снятся кошмары, что я вернулся в лабу в Беркли или в СПбГУ (про Питтсбург не снятся - там все было хорошо).

Если сравнивать доходы от приложений с дивидендами по акциям, то это надо накопить акций на $2m (4% - хорошие дивиденды). Или сколько домов за какие деньги надо купить, чтобы сдавать их хотя бы за $7k в месяц? Но понятно, что и акции, и дома проще продать, чем бизнес мобильных приложений. Я-то наше портфолио оцениваю минимум в миллион долларов (и в этом смысле вторая цель была достигнута, но там было важно, чтобы это был кэш на счету). Мне порой пишут с предложениями продать наши эппы, но максимум предлагали $300k, потому что люди их неправильно оценивают. Мы не тратим деньги на рекламу и другое продвижение, наши доходы не упадут через пару месяцев, как у других, потому что хайп прошел. Учить флаги или штаты США люди продолжат из года в год. Наши приложения занимают топовые места по соответствующим запросам и потеснить их не так-то просто. Если бы я активно готовил их к продаже какому-нибудь Duolingo (который заинтересован, чтобы расширить свою модель с изучения языков на изучение всего остального), то, может, и смог бы миллион выторговать, но мы четко решили с братом, что сейчас работаем над тем, чтобы обновить существующие приложения и сделать их как можно лучше, а потом уже торговаться.

Хорошо, а если бы у меня не было брата-программиста, кем бы я мог быть сейчас 5 лет спустя? Проект, над которым я работал в Беркли, аспирантка Ханна вытащила в итоге до публикаций в Science (с именем Хартвига в соавторах это не так сложно, как без его имени), но у нее была работоспособность с 7 до 7, а я, может, и умен, но ленив. Не выдержал бы я в группе Хартвига еще 2-3 года. Да и не нравился мне мой проект. Скорее всего, стал бы искать другого постдока, а потом ушел в индустрию. К академии я еще сильнее охладел: не вижу, чтобы в органической химии происходила революция, которая бы заставила меня жалеть, что я ее пропустил.

Есть, конечно, личности типа Фила Барана, которые меня вдохновляют продолжать следить за химией, читать статьи, посещать семинары в универах или смотреть их на ютубе, читать книги для поддержания химической формы. Но то Фил Баран, а вот из моих однокурсников-однолабников-друзей-ровесников ни один не сделал открытия, которое заставило бы меня позавидовать. Даже те, кто стали профессорами, увязли в бюрократии, борьбе за гранты и публикации статей из серии “заменим метил на этил”.

У меня и самого уже после ухода из постдоков вышло две статьи (по питтсбургским результатам), и число цитирований выросло до 855. В августе 2012-го на момент подачи петиции на грин-карту их было всего 187. Лукавые цифры все эти хирши. Если считать их по-честному, то надо учитывать цитирования только на статьи, выпущенные за последние 3-5 лет. Тогда в следующем году у меня были бы справедливые 0 цитирований и h = 0.


Но больше всего меня печалит тот факт, что эти цитирования никак не отражают научный вклад моих работ, который приближается к нулю. Никому эти карбен-бораны оказались не нужны и не интересны, а цитируют их только потому, что сотни студентов и постдоков продолжают мучать эти неинтересные и ненужные темы.

Важным условием для возвращения в науку я всегда считал наличие собственных идей. Не уровня “метил на этил”, а по-настоящему хороших. Для химиков-органиков приведу пример: я сделал свой топ реакций по созданию С-С связи по каждому двадцатилетию 20 века - Гриньяр, Дильс-Альдер, Виттиг, Сузуки, Граббс. Вот если возвращаться в науку, то чтобы этот ряд продолжать, а не менять метилы на этилы. И таких идей у меня не появилось. Я писал в жж о некоторых потенциальных направлениях, куда копать, но это все неконкретно.

Я думаю о том, что когда мы, если не миллион накопим, то хотя бы дом купим, я засяду на год (благо бизнес позволяет взять такой отпуск) читать современные химические статьи по-серьезному. Если и после такого литературного марафона идеи должного уровня уровня у меня не созреют, я окончательно признаю, что ученого-химика из меня не получится и надо заняться в жизни чем-то другим.

Потому что у нас уже есть приложения, которые скачали 14 млн раз и про которые мне очень много отзывов написали, как они помогают в образовании и развитии. Может, это и есть мой путь, в котором у меня имеются и экспертиза, и идеи?

А еще у меня есть параллельный проект, которым я занимаюсь те же 5 лет. Получив грин-карту, я понимал, что тот же процесс написания и подачи петиции предстоит моему брату, поэтому я не стал действовать по схеме “получил и забыл”, а продолжил интересоваться иммиграционной темой. В результате вдохновил немало знакомых и незнакомых людей на самостоятельное получение грин-карты. Как минимум 20 человек получили одобрение, переписав мою петицию. Это $100k, сэкономленных на адвокатских гонорарах. Более того, если раньше я боялся всего, что связано с юриспруденцией, то в процессе изучения иммиграционного законодательства я увидел в законах своеобразную структуру и параллели с той же химией (только запоминать надо не именные реакции, а прецедентные дела; и синтезируются грин-карты, а не природные соединения).

Тем более, что я легко представляю, куда мне в этом направлении расти - выйти и на англоязычную аудиторию со своей историей и примером. И в отличии от химии тут не надо ломать голову над практическим применением - очевидная польза для конкретных людей сразу же видна. Эта мысль меня настолько занимает, что я вполне допускаю в будущем такой сценарий, что не придумав ничего в химии за год изучения литературы, я отправлюсь получать JD, чтобы у меня была возможность не только свою историю рассказывать, но и советовать другим людям, как они должны поступить. Контрактное право, конечно, уныло, но я в свое время выучил и сдал на “отлично” статистическую термодинамику и не умер.

В общем, с планами на будущее у меня все в порядке. И так как постановка четких временных дедлайнов мотивации все равно не добавляет, я их ставить не буду. Я ушел из постдоков и за 5 лет ни разу не пожалел об этом своем решении. Это уже happy end.

Мой брат - постдок

Кто такие студенты, знают все. И про аспирантов слышал каждый. А вот о постдоках обыватели не знают. Тем временем, решил я написать своим давним знакомым, и оказалось, что его среднестатистический портрет: говорит по-русски, живет в США, постдок. И брат мой таков, да я и сам по всей логике вещей должен был подпадать под это описание. Но вот мой брат - постдок, а я уже нет. Как это получилось?

Сегодня брат мой да я отправились в его офис переустанавливать на Мак-мини операционку. И вот лежу я на диване в его офисе, надо мной карта немецких Альп и думаю: "А был бы у меня, химика-постдока, такой отдельный офис, с табличкой 'Андрей Соловьев. Postdoc'. Такой большой, что после него офисы в Microsoft Research показались бы крошечными, а выделенный мне в Беркли метр общего стола - слева человек, справа человек, тяга в соседней комнате - казался бы издевательством над званием PhD. Чтобы в офисе не было окна, дверь наглухо запиралась и все бы понимали: "Не мешайте! Постдок думает". А я мог бы лежать в это время на диване, и дремать, а не клевать носом, сидя в неудобном кресле. И чтобы в выходные в офис я приходил исключительно из-за того, что дома интернет слабый, а не потому что от меня кто-то требует или ожидает работать в день воскресный и в день субботний. И чтобы платили мне 65k, а не 39.5k". И тут я проснулся.

Xcode установился, и мы вместе с братом посмеялись над лопатоподобным разрешением симулятора 6-го iPhone. Близился час обеда. В офисе есть старые микроволновка и холодильник, но брат ими не пользуется, а ходит на ланч в местный Student Union. Придешь так на работу к 10-11, а тут и время ланча подошло - пошел прогулялся. Вернулся, еще немного понажимал на клавиши, почитал статьи, как уже 5 часов пробило - пора идти домой. Но это у него большой прогресс по сравнению с постдокством в Питтсбурге: там у него не было такого замечательного офиса - нельзя же сосредоточиться на работе, когда кругом вертятся посторонние люди - поэтому там он работал исключительно дома и лишь на 1.5 часа в неделю приходил на факультет поболтать с руководителем.

После защиты в ноябре 2012-го он был переведен из аспирантов в постдоки, но продолжал работать над тем же проектом (формальное доказательство гипотезы Кеплера о плотнейшей упаковке шаров), с тем же профессором Томасом Хейлсом, только платить ему стали существенно больше. Он часто повторял, что остался не потому, что не может найти другую позицию постдока, а потому что хочет завершить свой проект. Проект под кодовым названием Flyspeck, начатый еще в 2003 году, будет в итоге завершен 10 августа 2014 года, и мой брат скажет: "Ни в одно еще лето я не работал так продуктивно". На самом деле нужно было выждать, пока у нас закончится договор на аренду питтсбургской квартиры, чтобы не платить early termination fee в размере 3 месячных плат.

Договор заканчивался 29 июля 2013 года, и чем ближе подбиралась эта дата, тем настойчивее я напоминал брату, что пора бы уже подаваться на постдока. Я этим озаботился за год до защиты. "И чем эта поспешность кончилась?" - "Ничем хорошим, но…" Наконец, 7 июля мы начали писать письма профессорам. Я ничего не понимаю в формальных доказательствах, но мне только дай что-нибудь поискать, составить список профессоров: кому написали, кто ответил и так далее.

Во-первых, мой брат хотел перейти в computer science. На PhD он поступал на чистую математику, ему повезло, что в Питтсбурге оказался такой профессор как Хейлс и его диссертация была в общем-то программистской. С каким восторгом уже в Юте он мне признавался, что с интересом читает научные статьи. Математические публикации его читать не тянуло. Математико-биологическое моделирование - тем более. А тут были настоящие программы, настоящие открытия, работа одновременно научная, но и практически полезная, фонтан идей.

Во-вторых, мой брат хотел остаться в США. И не только из солидарности с моей грин-картой и общим стремлением минимизировать бюрократию при переезде. Привыкли мы тут. Что такое SSN знаем, а что такое ИНН - c трудом. Поэтому когда один канадский проф, впечатленный выступлением моего брата на конференции в NASA, пригласил его на постдока, мой брат вежливо отказался. Уж лучше дядя Сэм, которого знаешь, чем тот, которого не знаешь.

География подачи была широкой. По сайту NSF я искал, у кого из профессоров есть деньги на формальные доказательства, посылал брату ссылки, и если кандидатура была одобрена, то мы переделывали под конкретного профессора общее письмо, и мой брат его отправлял. Работая в команде, мы отправили за неделю 48 писем и стали ждать.

Две трети профессоров рано (через 5 минут после отправки письма) или поздно (через пару месяцев), но ответили. Причем ответа чаще не было из провинциальных Южных Каролин и Миссури. Другие отвечали: «Прекрасное сиви, но 1) у меня нет денег; 2) у меня есть деньги, но постдоки тоже есть, вы бы пару месяцев назад написали, а так пишите в следующем году; 3) я никогда не беру постдоков; 4) я ушел на пенсию, а грантовые деньги вернул государству; 5) деньги есть не под то, чем вы занимались, а постдоки должны работать, а не учиться чему-то новому; 6) я сейчас собираю стопку сиви от претендентов, по осени буду считать; 7) у меня нет денег, но меня недавно спрашивали люди из Apple, нет ли у меня на примете хороших программистов».

Все же у брата состоялись несколько телефонных и Скайп-интервью. В том числе с Berkeley и MIT, которые я не относил к "тихим и дешевым местам, в которых нужно отсидеться до получения грин-карты". Наконец, два профессора пригласили брата к себе на кампус для окончательного интервью. Один из них звался Sriram Sankaranarayanan и был профессором в Университете Колорадо в Боулдере, другой - Ganesh Gopalakrishnan и был профессором в Университете Юты. "Индусы наступают!" - закричите вы и правильно сделаете. В компьютерных науках они уже почти наступили. Вот перенесут кампус Microsoft Research из Редмонда, штат Вашингтон, в Бангалор, Индия, и наступят. Шрирама брат не знал, а Ганеша уже встречал на той же НАСАовской конференции.

Тем временем мы переселились в отель, не зная еще ехать нам в Солт-Лейк-Сити или только до Денвера. Вначале брат слетал в Колорадо, и там ему все понравилось, и он им понравился. Оффер был в процессе подготовки-отправки, и поездка в СЛС казалась пустым знаком вежливости (раз ее платят, то что ж не слетать). Но там брату понравилось еще больше, и оффер был выдан ему на руки в последний день его прибывания. И сумма там стояла $60k в год, а не $50k (отмечу, что обе суммы - нереально большие для постдока-химика первого года, но надо же как-то академии бороться с Гуглом и прочими за лучших программистов).

Дилемма разрешилась неожиданно. Боулдер поплатился за свою забюрокраченность. Мой брат был в визовом статусе F1-OPT, 12 месяцев которого подходили к концу уже в декабре. Нам и в голову не приходило проверить, участвуют ли государственные университеты в программе E-Verify, позволяющей продлить OPT еще на 17 месяцев, если степень получена в науке или инженерии. Оказалось, что Колорадо-Боулдер такого продления не делает, и они уже начали готовить брату рабочую H1-B визу. Для моего брата, ненавидящего всякую бюрократию, выбор в пользу Юты стал очевиден.

У меня вызывают улыбку фразы: "Твой брат легко найдет работу в IT". Легко-то легко, но он не будет ее искать. Тот, кто познал эффективность истинно свободного научного творчества, никогда не пойдет работать под чье-либо начальство с графиком 9-5 и 10 днями отпуска в году. Мой брат всегда смеялся над тем, как я раболепствую перед своими руководителями, и я видел, что ему никогда не понять, что такое быть студентом, аспирантом, постдоком, профессором в химии (или биологии).

Вы скажете, что я все это написал, потому что я завидую своему брату, что тот выбрал правильный путь. Нет, я свою неправую химию не поменяю на правую computer science. Ну, разве что на время :) Будь у меня в Беркли зряплата $60k, то, может быть, и не поменял бы. А написал я все это для того, чтобы подчеркнуть несправедливость распределения грантов NSF между науками. С какой стати грант для программистов должен быть те же $500k в год, что и для химиков? Вот брату дали компьютер такой, Macbook Pro сякой, и все, больше ему ничего для работы не надо. Никаких реактивов, растворителей и спектрометров ЯМР. Вот они и катаются на народные деньги по конференциям - куда их еще тратить? А брат говорит, что все честно: что от химиков нет никакой пользы, что их реакции и вещества в банках никому не нужны, а вот от компьютерщиков сейчас самая большая выгода американской экономике идет. Вот и рассудите, кто из нас прав.

Переезд из Питтсбурга в Юту

Итак, на следующей неделе мы с братом переезжаем в Солт-Лейк-Сити, где он будет постдочить на факультете компьютерных наук университета Юты. Вот когда он там начнет работать, я напишу о процессе поиска им позиции постдока. Думаю, что многим будет любопытно почитать.

Ехать будем три дня по примерно тому же маршруту, что и в декабре прошлого года. Разве что в Мичиган заезжать не планируем.

Аренда питтсбургской квартиры, где мы прожили четыре года, закончилась в конце июля. Продлить аренду или найти что-либо на один месяц нам не удалось, поэтому август мы живем в extended-stay отеле InTown Suites. В интернете все отзывы были на одну звезду, поэтому к низкому уровню сервиса мы были готовы. Стоит $340/неделя; в комнате есть большой холодильник, плита и микроволновка. В целом нормально, только вай-фай медленный.

Из вещей берем только то, что войдет в машину. Все остальное или выкинули, или подарили. Велосипеды даже продали за символическую двадцатку. Подивились, сколько мусора мы хранили 4, а то и 6 лет. А ведь приехали в Питтсбург летом 2007 года всего с двумя чемоданами.

Я начал хоть что-то делать на пути разработки софтвера. Успехов пока нет, поэтому и рассказывать не о чем. (Химией я занимался 10 лет, и в ней тоже успехов особых не было). В апреле я пообещал себе бороться с зависимостью от писания и чтения в ЖЖ. Времени определенно стало больше.

Принстон – встреча друзей

В июне 2011 года я обошел кампус Принстоновского университета и ближние окрестности вдоль и поперек. Потом еще месяц строчил в блоге посты о химии (я там был на конференции), истории, животных и людях. Пришла пора показать Принстон брату.


Тем более, что в Принстоне оказались сразу несколько моих друзей. Но обо всем по порядку.

В Нью-Джерси в субботу 23 февраля было слегка дождливо. Мы приехали в гости к моему жж-френду Гене, его жене Вере и дочке Саше. И вот, казалось бы, наверняка, мы видели Гену в Питере в электричке, когда он ездил в аспирантуру физфака, а мы с братом на свои факультеты. Но познакомились мы с ним и с его семьей только в ЖЖ. Теорфизик по образованию, он сейчас постдочит в области химической инженерии. Что-то считает, в том числе обсчитывает химические соединения. В общем, у нас оказалось очень много общих тем для разговора.


Не перестаю удивляться, сколько все же хороших и умных людей вокруг, о чьем существовании не подозреваешь, пока не зафрендишь их в ЖЖ и не приедешь в гости. Нас с братом снова и накормили, и спать уложили, и прогулялись с нами по кампусу, а меня даже в шахматы обыграли. Хм, я, конечно, невеликий шахматист, знаю только, как фигуры ходят, но все же шестилетняя девочка против человека с ПхД – многие ожидали иной развязки, но я очень рано прозевал ферзя.


На кампусе мы обошли все, что я помнил интересного. Качество фотографий из-за дождя и февральского неба, конечно, не сравнится с теми, что я делал два с лишним года назад в июне.


 Математический факультет был закрыт, и брат, у которого диплом был по теории игр, не смог посмотреть на «дверь кабинета Джона Нэша» (ладно, он некогда живого Джона Нэша на конференции видел).


А вот на химфак, поймав дверь, мы попали. Очень приятное современное здание, которое было совсем новым, когда там проходил NOS.


Я нарисовал на доске карбен-боран - пусть знают, что я там был.


Хотя в Принстоне есть свои любители нарисовать заезжим гостям достойный ответ.


За прошедшие два года появились на кампусе и новинки. Через дорогу от химфака почти достроили здания для биологов.


А рядом с школой Вудро Вильсона расставили на шестах головы животных сомнительной художественной ценности.


Да и внутри инженерных зданий я побывал впервые.

Пообедали мы в тайском ресторане, а вечер провели в неторопливой беседе. В воскресенье всем нужно было вставать рано.


Мы с братом съездили в Филадельфию, где пробыли полдня (отчет будет в следующем посте), а вечером мы встретились с еще одним моим знакомым – постдоком Филипом. Он родом из Сербии и был аспирантом на год старше меня в Питтсбурге у проф. Випфа.

Филипа мы с братом встретили в наш первый же день в Питтсбурге, 31 июля 2007 года. А потом я с Филипом даже брал совместный класс (химия гетероциклических соединений у того же Випфа: у меня было "А", а у Филипа - "А+") – в общем, не просто знакомый, а хороший знакомый. Я не знал подробностей, с каким трудом он защитил PhD в мае прошлого года. При этом его девушка, а ныне жена Мария, которая была в той же группе Випфа, PhD не защитила, а разругалась с профессором и ушла без степени, о чем сейчас не жалеет. У меня Випф был на коммитти, и хотя ко мне он докапывался больше всех остальных профессоров вместе взятых, но с Карраном он ссориться не хотел, и я защитился. А вот своих аспирантов Випф тиранит по полной. Сейчас Филип работает у МакМиллана. Обязательный режим: понедельник-четверг с 9.30 утра до 11 вечера с двухчасовым перерывом на обед, в пятницу и субботу до 5 вечера, воскресенье – выходной. И после Випфа Филип говорит, что это мягко и мало.


Но проблема не в долгих часах и самодурстве отдельных профов. Проблема в том, что их группы в 40 человек крайне непродуктивны. У МакМиллана хотя бы что-то получается, какие-то статьи в Science постоянно выходят. А вот Випф в последние годы сдал. Но Science’ы, как я понял в группе Хартвига, это верхушка айсберга, на которой сидят счастливчики (сам Филип рассказал о постдоке, который пришел в группу Макмиллана, доделал пару соединений и через несколько месяцев стал соавтором в Science). И не видно подводную часть – то, как много люди работают, и у них ничего не получается. Дайте мне 20 постдоков с ПхД из хороших универов, и я тоже стану великим профессором. Я им скажу: «Вы ребята умные, придумайте что-нибудь, напишите статью и не забудьте поставить мое имя со звездочкой в соавторах». Поэтому хорошо, что мне никто постдоков и аспирантов в рабство не даст. Не хочу, чтобы обо мне рассказывали такие вещи, которые Филип говорил о Випфе.

Day 14 – Встреча с профессором в квадратном штате Нью-Мексико

В четверг 27 декабря мы пересекали пустыню: Аризона - Нью-Мексико - Техас. Шоссе I-40 бежит на восток. Если бы не посещение Альбукерке, то я бы объединил все оставшиеся дни путешествия в один пост. Но нам нужно было заменить масло, и я хотел встретиться с Рамешем Гири, который полгода был моим солабником в Беркли, а с августа начал профессорствовать в Университете Нью-Мексико.


Утром встали в 6.40. Машину от снега и льда чистить не пришлось, но природа в очередной раз напомнила, что хорошая погода на Рождество в США бывает только в южной Калифорнии, Флориде и на Гавайях.


Из карманов были достаны шапки, и начался очередной день пути. Дорога не была обледенелой, похоже ее чистили, но вот придорожные знаки местами оказывались полностью замаскированы снегом. А низины окутывал густой туман. Вот тебе и южный штат Аризона!


Первый раз заправились в Ash Forks, AZ. Второй раз уже в Gallup, NM. Третий - в Amarillo, TX. В Нью-Мексико мы сделали остановку в Альбукерке (Albuquerque), самом большом городе штата. Как и все южные, а особенно нью-мексиканские города, он мне не понравился своей прямолинейностью, пустынностью, кажущейся бедностью, и вообще погода была морозной.


В Jiffy Lube, расположенном рядом с кампусом UNM, поменяли в машине масло. Когда мы выезжали из Питтсбурга, индикатор показывал 60%, а после пройденных 4000 миль его значение опустилось до 30%. Ребята в сервисе сработали очень быстро, без предварительной записи, и скоро мы запарковали нашу "Хонду" на стоянке Университета Нью-Мексико.


Университетские кампусы вымирают на рождественских каникулах, даже если на дворе тепло. Я думал, что смогу быстро найти, где здесь местный химфак, но пришлось покрутиться и в итоге смотреть на карту. Здание было закрыто, но Рамеш вышел нас встречать. Сам он родом из Непала, где и получил степень бакалавра. Потом он получил степень магистра в британском Кэмбридже, ПхД в Скриппсе (с Jin-Quan Yu), затем три года постдочил на Хартвига в Иллинойсе и Беркли. Мы с ним не пересекались проектами, работали на разных этажах, но он настолько говорливый и открытый человек, что мы не могли не подружиться.


Для меня Рамеш - пример того, как могла бы пойти моя карьера, если бы я пошел в профессора. По всем формальным показателям он лучше меня: престижнее вузы, больше публикаций, намного больше цитирований (он работал в "горячей" области палладиевой C-H активации, и некоторые его первоавторские JACS'ы уже процитированы больше 200 раз), и даже язык подвешен лучше моего. Он подавал в 28 американских университетов. В три его пригласили на интервью. Один прислал оффер. Это был University of New Mexico. Конечно, Рамешу и лет побольше, чем мне, и у него двое детей, но мне сложно представить, чтобы я смог оказаться в лучшем месте, чем он, после трех лет постдочества.


Вы читали статьи из UNM? Или были на семинарах тамошних профессоров? Я не читал и не бывал. Но Рамеш по этому поводу не унывает. Денег ему дали много, лабораторного места - человек на 20, отдельный большой офис. Он сразу набрал студентов и постдоков, успел отпреподавать в первый же семестр и позаседать в приемной комиссии. В этот день 27 декабря он настраивал новенький glovebox. Похвалил работящего китайского аспиранта, который не свалил на каникулы. Похвастался тем, что у них тут все есть: и ЯМР, и рентген, и масс-спектры. Тем, что в Альбукерке жить дешево ($900 за хорошую 2-bedroom квартиру) и тепло (хм, не 27 декабря 2012 года). Что это лучший универ штата, а потому нет проблем ни с деньгами, ни с хорошими аспирантами. Да, не так много сильных органиков на факультете, но все крайне дружелюбны и хотят, чтобы Рамеш в будущем стал таким сильным органиком. ОК, он остался тем же жизнерадостным оптимистом, что и прежде. Полгода профессорской жизни и перспектива написания грантов не сломили его желания изучать катализаторы и механизмы металлоорганических процессов.


Между делом, расспрашивая меня о моих приключениях, Рамеш заметил, что Хартвиг долго уговаривал его взяться за тот проект, над которым безуспешно работал я. Но Рамеш был достаточно проницателен, чтобы не вляпаться в эти металлоферменты. Он упорно отказывался и занимался своей реакцией Ульмана. Рамеш: "Но я удивлен, что Джон тебя отпустил. Он готов платить деньги любому, кто будет работать по этому проекту, даже если 5 лет не будет ни единого результата". "Нет, Рамеш. Я ушел сам". Недавно я узнал, что над этим проектом в Беркли начал работать новый индийский постдок, для которого мы оставляли микроволновку и прочий stuff. Слив денег налогоплательщиков в трубу продолжается.

После краткой экскурсии по факультету мы перекусили в местном кафе, но не хотели задерживаться очень долго. Встреча с Рамешем была последней из запланированных в этом путешествии. Новый год приближался, и теперь только 1800 миль хайвеев отделяли нас от Питтсбурга. Уже в темноте мы въехали в зону центрального времени. До этого момента наша нога вступала на техасскую землю лишь один раз - в аэропорту Хьюстона, где мы делали пересадку. Но такое мимолетное пребывание я не засчитал за посещение Техаса и не отмечал его на карте в своем профиле. И на этот раз мы лишь пересекли то, что называется Texas Panhandle, но раз ночевали в Sleep Inn в городе Амарилло – значит побывали.

О трех примечательных событиях последних дней

Некоторым людям суждено впервые в жизни проехаться на roller coaster’е только в 27 лет. И хотя внешне я старался изо всех сил сохранять спокойствие, внутри меня все прыгало то вверх, то вниз.

1. С прошлой недели я больше не постдок в группе Хартвига. Вчера я сделал последнюю запись в лабораторном журнале: “The experiment was stopped because I decided to resign from this group. - Andrey Solovyev 11/27/2012.” Отдельным письмом я поблагодарил рядовых членов группы, попросил не беспокоиться за мое будущее и зайти съесть печеньки, которые я принес в break room. Возможно, через 5 лет я расскажу подробности случившегося, но сейчас просто принимаю за данность: я свободный человек.

 
2. Большие выходные по случаю Дня Благодарения (с вечера среды до утра понедельника) я провел с френдом saint-dragon. Это было, без сомнения, пока лучшее путешествие этого года с массой нового опыта и впечатлений. От скоростного спуска по канатной дороге над сафари-парком до поедания индейки с американцами. Сан-Диего, о котором я раньше знал только то, что там в зоопарке живут панды, оказался на удивление интересным городом с лучшим в США климатом. О некоторых развлечениях, вроде тематического парка-зоопарка SeaWorld я напишу отдельно, но не сейчас.

 
3. Сейчас я в Питтсбурге. Сегодня мой брат защитил диссертацию на получение степени Ph.D. in Mathematics, с чем я его от души поздравляю. О качестве доклада могу сказать, что я не заснул - это большая похвала. Возможно, со временем брат осознает, насколько это важный шаг и почему я долго укорял бы себя, если бы пропустил его защиту. В конце концов, на мою защиту он приходил, и много лет он был самым близким мне человеком. Поэтому я, не раздумывая, купил билет, пришел сегодня утром в нашу питтсбургскую квартиру, открыл дверь своими ключами (я чувствовал, что они мне еще пригодятся), устроил засаду на брата, возвратившегося с office hours, и закричал: «Сюрприз! Братец приехали!». 

 

230 шагов от ЯМР до лабы

Лифты химфака Беркли (Латимер-Холл) оставляют желать лучшего. Они медленные, они тесные, они обшарпанные, они останавливаются почти на каждом этаже.

В вестибюле первого этажа я жду лифт наверх, чтобы попасть в свою лабу на 9 этаже. Один из пассажирских лифтов сломан (что уже раз десять за этот год случалось), и мы ждем, пока оставшийся елеватор соберет всех пассажиров по всем этажам и приедет к нам на первый. Он приезжает, но стрелка загорается не вверх, а вниз: люди выйдут, а лифт поедет собирать других ожидающих на этаже D («минус втором») и B («минус первом»).


Наконец, лифт прибывает к нам, мы в него дружно грузимся, упаковываемся. Студент, который прождал этот лифт со мной пять минут, оказывается, едет до второго этажа. Лифт останавливается, не спеша открывает двери, студент выползает, лифт еще несколько секунд думает, столь же не спеша закрывает двери и едет наверх. На каждом этаже история повторяется.

Мы прибываем на восьмой этаж. Дальше пассажирский лифт не поднимается и на девятый (“roof”) я поднимаюсь по лестнице. После стояния в вестибюле и лифте я только рад размять ноги.

Зато на девятый этаж ездит лифт грузовой. Собираюсь я, например, на ЯМР, расположенный на этаже D. Зарезервировал время, пять минут осталось до начала. Лифт спускается за 45 секунд, поэтому, кажется, что у меня куча времени. Но лифт надо еще дождаться. Путешествие начинается, но прерывается на седьмом этаже. Уборщик закатывает в лифт свои корыта, метла и прочий инвентарь. Я жду. Едем дальше. До следующего, шестого этажа, где уборщик так же неторопливо выкатывает свое барахло из лифта. Колеса его тележки застревают, и мне приходится ему помочь вытолкать ее, наконец, из лифта. Когда я добираюсь до ЯМР, мое время как раз подошло.

На выходных и по ночам, чтобы вызвать лифт на первом этаже надо вставлять в панель управления и поворачивать ключ от здания. Это такая якобы забота о безопасности, чтобы враги не проникли. Но кто мешает им подняться по незакрытой лестнице на второй этаж и вызвать там лифт безо всяких ключей?

А пробовали ли вы дождаться лифта после семинара, когда толпа в 50-100 органиков хочет добраться до своих верхних этажей? Тут и самые ленивые устремляют свой взгляд в сторону белокаменной лестницы. В какой-то момент я решил, что хватит это терпеть и пора с лифтами завязывать.

По жизни я могу без проблем и усталости в бодром темпе подняться на пятый этаж. Даже а шестой-седьмой, если не спешить. Но вот к девятому этажу уже появляется одышка и тяжесть в ногах, и потом пару минут приходится приходить в себя. В Питтсбурге наша лаба была на одиннадцатом этаже, и я, несмотря на несколько попыток, так и не смог приучить себя подниматься туда по лестнице.


Но там мотивация уменьшалась из-за хороших лифтов, а в Беркли все же пришлось освоить пеший маршрут. Где-то недели хватило, чтобы подъем с первого этажа на девятый перестал как-либо сказываться на организме. Теперь это как две минуты в горку пройтись. Чуть сложнее подниматься из комнаты ЯМР.


Мы начинаем свой путь на этаже “D”, где находится ЯМР-лаборатория и кабинет главы (chairman'а) факультета профессора Ньюмарка.


Первая короткая лестница ведет с D на B (dungeon to basement, 25 ступенек)


и дальше на первый этаж (28 ступенек).




Далее мы пересекаем вестибюль и по парадной лестнице поднимаемся до второго этажа (33 ступеньки).


Следующие этажи, к счастью, пониже: по 22 ступеньки до третьего и четвертого.


На четвертом этаже красивая и широкая часть заканчивается,


и вплоть до девятого этажа ведет невзрачная петляющая лестница: 20 ступенек на каждый этаж.


Конец пути, мы вернулись с ЯМР в лабу, можно отдышаться. У меня стандартно получается 2 мин 40 секунд на путь D–9 и две минуты на 1–9.


Если мы сложим число ступенек, то получится 230 от этажа D до девятого. 230 – можно было бы догадаться, что будет круглое число. Так как пролетов 10, 23 ступеньки в среднем с этажа на этаж. Получили простое число, как и задумывал Создатель.


Альтернативный путь с ЯМРа ведет через соседний Тан-Холл.


Он ниже Латимера, и поэтому добраться можно только до седьмого этажа, а дальше придется вернуться и дотопать два оставшихся.


Этажи в Тан-Холле покрашены каждый в свой цвет, как в древней приставочной игре.


Раскладка по ступенькам в Тан-Холле следующая:
D-B-1: 28+28 = 56
1-2: 31
2-3-4-5-6-7: 21x5 = 105

Итого 192 ступеньки. Тоже хорошее число. Делим на 8 пролетов: 24 ступеньки на этаж. Вывод: высота ступеньки в Тан-Холле меньше, чем в Латимере. Следствие: число ступенек на этаж необязательно должно быть простым числом, чтобы здание не развалилось.

Для порядка вниз я тоже стал ходить по лестнице, хотя это не так интересно, и я раньше по ней часто ходил. В лифт же имеет смысл заглядывать раз в неделю, так как там вешают всякие объявления.

А вы пользуетесь дома и на работе лифтом? Если ходите по лестнице, то считаете ли число ступенек? Или оно уже давно вами подсчитано?

Разочарование в академической науке: Часть 3

Если Сталин сказал,
Значит, есть,
Значит, будет,
Если Сталин сказал,
Станут делом слова.

Песня к XVIII съезду ВКП(б).

Что есть личная свобода: делать то, что хочется. Не иметь начальства, дедлайнов и фиксированного рабочего дня. Не думать о визах, призывах в армии и прочих бюрократических заморочках. Если я захочу пойти на 6 месяцев по Аппалачиан трейлу, то не должен ни у кого отпрашиваться. Вот это личная свобода. Что такое финансовая свобода, надеюсь, всем понятно.

В какой бы депрессии я ни прибывал в августе 2011 года, я не видел для себя иного поприща с большей личной и финансовой свободой, чем университетский профессор. И тут из Франции вернулся мой брат и привез две важные новости.

Во-первых, он рассказал о том, что его знакомый постдок получил грин-карту самостоятельно всего за четыре месяца, а не за пару лет, как я полагал. Эта новость укрепляла перспективы оставаться в США, где иначе личной свободы становилось меньше, чем в России (после февраля 2012 года мы уже не подлежали призыву на воинскую службу).

Во-вторых, он рассказал мне о том, как можно легко делать большие деньги. Я не поверил, но почитал, поизучал рынок и пришел к выводу, что такими вещами я, как любой умный человек, могу успешно заниматься. Открывалась заманчивая возможность быстрого обретения финансовой свободы и полной независимости от капризных грантовых агентств.

Я давно подозревал, что если бы профессора применяли свои силы и знания для зарабатывания денег на открытом рынке с тем же упорством, с каким они бьются за гранты и теньюр, то все они были бы поголовно миллионерами к 35 годам.

Эта мысль захватила меня и более не давала покоя, как три карты пушкинскому Германну. Она, я вам признаюсь, ударяет по мотивации работать в лабе похлеще всяких университетских неурядиц.

У меня появились новые кумиры. Не унижающиеся перед NIH университетские профессора, а ученые-бизнесмены из списка Forbes. Элон Маск ($2.4 млрд), сбежавший из стэнфордской аспирантуры, чтобы заработать денег на PayPal, а сейчас строящий космические корабли. Дэвид Шоу ($2.5 млрд) – компьютерщик, умело применивший свои знания к игре на бирже, а ныне полностью отдающийся науке в D. E. Shaw Research. Только в этом году он стал corresponding author в статьях по биологическому моделированию в Science, PNAS, Cell, JACS и прочих. Гордон Мур ($4 млрд) – сооснователь «Интела», который уже слишком стар, чтобы заниматься наукой (закон Мура о возрастании производительности компьютеров – это его), но раздает то 600 миллионов на Калтех, то 200 миллионов на телескоп. В общем, всех и не перечислишь.

Итак, с нового года я начинаю новую жизнь. Я ухожу из Беркли, получаю грин-карту (я очень на это рассчитываю; мне уже пришло назначение на сдачу отпечатков пальцев), переселяюсь к брату (где бы он ни находился) и начинаю работать над теми проектами, которые мне интересны.

Мои друзья, кому я уже рассказывал об этих планах, задавали мне примерно один и тот же набор вопросов:

Что будет, если у тебя ничего не получится с бизнесом?
Во-первых, см. эпиграф (замените Сталина на имя моего брата). Предположения о провале мне кажутся столь же смехотворными, как если молодому профессору сказать: «А что если ты за первые 5 лет не опубликуешь ни одной статьи?». Все профессиональные цели, что я ставил в жизни, были достигнуты. Не вижу причин, почему это не должно случится со мной еще раз. Самых упертых скептиков я успокаиваю тем, что PhD у меня есть, если все провалится, то вернусь постдочить. Уж в Боулинг Грин меня по старой дружбе возьмут.

Для бизнеса надо иметь определенный склад характера, начальный капитал, влиятельных знакомых, и все равно большинство стартапов банкротятся.
Вот поэтому я не открываю ресторан или водочный ларек. Поверьте, я знаю, что я делаю, и со мной все будет хорошо. Вот уже больше года изучаю этот рынок, и меня всего распирает попробовать там свои идеи. Сейчас я ничем не могу доказать успех предприятия, давайте обсудим этот вопрос еще раз через пять лет.

Не надо сжигать мосты и ссориться с универами.
Я ни с кем не ссорюсь. Хартвигу я объявил, что не продлеваю контракт по личным причинам – очень одиноко жить без брата (что не так уж далеко от истины). Я, возможно, продолжу просматривать статьи и блоги по химии и, чем черт не шутит, ходить на семинары и ездить на конференции. Более того, в будущем я бы не отказался от почетной профессорской позиции, если меня очень хорошо попросят. Я же говорю, что я не Перельман.

И зачем тогда столько лет было изучать химию?
Степень, знания, джаст фан. Без этого путешествия длинною в 12 лет, я бы не был там, где я есть, не знал бы, как делать науку и почему я не хочу ее делать в универах. Если бы я стал профессором, то я бы тоже не занимался тем, чему учился столько лет. Не стоял бы в тяге и не снимал бы спектры. Энциклопедизм всегда граничит с дилетантизмом: пусть хотя бы в одной узкой области я разбираюсь хорошо.

Не боишься ли ты стать рабом денег?
Сейчас не боюсь. Я говорю, что мне хватит $20 млн, чтобы открыть свой институт, а миллиарды пусть брат зарабатывает. Я же уйду и буду 4 месяца заниматься наукой, 4 месяца – литературой, а оставшиеся 4 месяца года – так и быть, бизнес-проектами. Химия мне временно надоела, и я не испытываю от нее такой детский восторг, как десять лет назад. Но зато у меня проснулся неподдельный интерес к теорфизике, астрономии, планетарным исследованиям, определенным разделам биологии. Начну, как и с химией много лет назад, с того, что буду читать книжки. А через 10 лет посмотрим, куда кривая выведет.

Советуешь ли ты другим бежать из академии в бизнес?
Нет, так как я сам еще никуда не убежал. Нет, если у вас нет знакомого программиста высокого уровня. Нет, если у вас нет степени PhD (чтобы не было потом обидно, что ее не получил). Нет, если на вас висят дети, кредиты и прочие обязательства.

Я ставлю себе две цели, так сказать, два майлстоунза.
1. Выйти на самоокупаемость за 2 года. Так как на два года жизни аскета (при условии, что брат где-то работает и платит за квартиру) у меня хватит сбережений, а дальше бизнес должен начать меня кормить, или вся идея будет признана провальной.
2. Иметь миллион долларов на счету через 5 лет. Обыватели не понимают разницы между JACS и Org. Lett., не знают, что такое индекс Хирша, но миллион для них звучит весомее научных наград (привет Перельману!). По моим расчетам миллиона мне как раз хватит, чтобы при желании всю оставшуюся жизнь не работать, а вести скромную счастливую жизнь. Конечно, одного миллиона мало, но сам факт успокаивает. Пять лет, потому что мне сложно представить, чтобы я мог заработать миллион в академии или промышленности за столь короткий срок. Ну, и еще раз напомню, что каждые пять лет я кардинально меняю свои жизненные планы, а потому дальше в будущее не заглядываю.

Разочарование в академической науке: Часть 2

dotearth: Если после долгих годов обучения по стандартной схему "школа+универ" человек приходит к осознанию того, что "я знаю, что ничего не знаю", то значит обучение имело смысл. […] А вот за что, по-вашему (в вашей идеальной версии мира, которая, как я думаю, у всех имеется), можно давать степень PhD?
andresol: "Теперь я знаю, что никто ничего не знает".

Из частного письма.

Нет более тщеславного человека, чем я. Вся моя кажущаяся скромность проистекает из чрезмерного тщеславия. Я не хвастаюсь индексами и публикациями, так как ни в грош их не ставлю. Меня забавляют любители повесить над кроватью диплом районной олимпиады третьей степени. Что же тогда вызвало бы у меня гордость и удовлетворение своими трудами? Моя мечта – сделать научное открытие. Большое и жирное, чтобы в учебники вошло на века, чтобы человечество продвинулось на шаг вперед, да если б не я, может быть, двадцать лет пришлось бы ждать, пока кто-то другой совершит то же открытие.

Еще пару лет назад мне казалось, что мой путь предопределен. Аспирант – постдок – ассистант профессор – теньюред профессор – ... И где здесь должно произойти открытие? Есть те счастливчики, кто в аспирантуре сделал нобелевские открытия для своего шефа. Я не из их числа. Оказывается, даже у нынешних знаменитых профессоров за научную жизнь накопится лишь три с половиной хороших идеи. Все остальные публикации идут в шлак вместе с работавшими над ними аспирантами и постдоками. Деннис Карран – замечательный руководитель, но мои десять статей за аспирантуру – счастливое исключение. Вместе со мной трудились люди, которые защищались без статей, у которых проваливался синтез, потому что он не мог не провалиться.

В биографиях и википедиях профессора останутся победителями: сделал это и вот это и получил за них этакую премию. А поражения останутся тихо лежать в лабораторных журналах и Synthetic Communications. И все бы ничего, если бы за успехами и поражениями не стояли другие люди. Когда ассистант профессор начинает путь к теньюру, он набирает столько аспирантов, сколько может обеспечить проектами. У одного проект работает и приносит статьи, гранты и карьерное продвижение – профессору. А другие аспиранты проигрывают в эту научную лотерею. Потому и разрастаются научные группы. Потому Хартвиг набирает десятки новых постдоков. Чтобы стать слишком большим, чтобы проиграть. Профессору для успеха и красивых презентаций нужны два-три победителя. На их фоне, кто вспомнит о проигравших?

Симпозиум по случаю 70-летия профессора Бергмана произвел на меня гнетущее впечатление. Я представил себя в подобной роли: «Вот 40 лет моей карьеры. При среднем размере группы в десять человек – это 400 лет труда умных и амбициозных молодых людей. За эти столетия они определили, в каком порядке присоединяются лиганды к родию вот в этой реакции, которой никто, кроме нашей группы не интересовался. А вот еще какой интересный спектр они сняли...». Выпускники группы Бергмана один за другим рассказывали о своих исследованиях, которые меня ни капли не вдохновляли. Они променяли свою молодость на теньюр, подачку от NIH и два-три JACS’а. Я вспомнил и старика Фауста, готового на все, чтобы снова стать молодым, и наблюдение английского математика Харди: «Я не знаю ни одного случая, когда крупное математическое открытие было бы сделано человеком в возрасте старше пятидесяти. Если человек в преклонном возрасте утрачивает интерес к математике и перестает заниматься ею, то маловероятно, чтобы утрата была весьма серьёзной для математики или для него самого». А для химии?

Я всегда мечтал быть профессором, так как полагал, что только профессора имеют свободный рабочий график и все инструменты для совершения научных открытий. Но теперь я остро осознал, насколько профессора несчастные люди. У них нет ни денег, ни славы, ни свободного времени. Они занимаются мышиной возней, заботясь о грантах и индексах больше, чем об открытиях. (Хотя настоящее открытие, несомненно, принесло бы им больше денег и славы, чем вымученная публикация в импактном журнале). Они жалуются, что не могут проводить время с семьей, но две недели отпуска тратят не на игру с детьми, а на вытягивание из аспирантов Supporting Information для очередной статьи.

Все же Григорий Перельман был прав, когда после постдока в Беркли отказался от предложений стать профессором и отправился доделывать свое доказательство. Когда бы в профессорской рутине он отыскал свободных семь лет, чтобы придумать и записать свой план?

Я не Перельман и если бы мне сейчас прислали оффер на профессора, то я от него не отказался бы, как не отказался от приглашения на постдока. Но мне никто не пришлет приглашение на профессора, и я отныне не собираюсь предпринимать шагов к его получению.

Я насмотрелся на знакомых постдоков, которые боролись за эти офферы. Писали пропозалы, покупали костюмы, надували щеки на интервью. Рано или поздно они получали приглашения из Университета Квадратного Штата и уезжали туда полные энтузиазма: «Вот сейчас мы всем покажем». За пару лет энтузиазм улетучивался. Вместо Science статью принимали только в Tetrahedron Letters. Преподавание отвлекало от науки. Наука от преподавания. Аспиранты в Университете Квадратного Штата оказывались не такими сообразительными, какими были в аспирантуре мои друзья.

Я вспоминаю, как на последнем году аспирантуры профессор Карран уехал во Францию, а мне как старшему поручил подготовить с «малышами» Supporting Info для их статьи. Я послал им в качестве образца файлы с моими публикациями. Прошел день, два, никто мне ничего не присылал. Я попросил их поторопиться, так как Карран хотел отправить статью к концу недели. Неделя кончилась, и после неоднократных напоминаний я все же получил какие-то данные. Надо ли говорить, что моему темплату никто не последовал: ни в формате, ни в значащих цифрах, ни в структурных формулах. Я тупо переделывал все за них, отправлял назад с обширными комментариями и просил добавить недостающие спектры. Я напоминал им и лично, и по e-mail’у, и через профессора Каррана, что Supporting Info должна быть готова как можно быстрее. Наконец, я не выдержал, пришел в лабу, схватил самого ленивого «малыша», приказал бросить все дела и сесть за компьютер. И сказал, что не уйду и буду стоять, пока работа не будет закончена. Нам потребовалось всего полчаса.

И я понял, что не знаю, как работать с людьми, которые слабее меня. Что я в принципе могу стать профессором, но я буду плохим профессором. А зачем нам еще один плохой профессор? Как я буду мотивировать молодежь, если у меня самого в голове такие мысли?

Все-таки Перельман был в чем-то прав, и надо взять лучшее у Перельмана. Шанс сделать открытие в академии – 0.01% против 1% вне ее стен. Грант в NSF: взять образованного молодого человека, который знает как делать науку, посадить его за чтение научной литературы на 2 года и не отвлекать ничем: ни преподаванием, ни рецензированием, ни написанием отчетов, ни встречами, ни переносом коробок. Мы предполагаем, что он сможет сгенерить в 100 раз больше идей, чем среднестатистический профессор, находящийся в контрольных академических условиях. (Не сделает открытие, так хоть выспится). Но только какой к черту NSF? Что мешает этому молодому человеку уже сейчас сесть и заняться тем, что ему интересно? Фауст и Харди напоминают: «до пятидесяти лет». Чего он тянет?

У него нет личной и финансовой свободы, которые предстоит завоевать прежде, чем отправляться за научным открытием.

Разочарование в академической науке: Часть 1

Хотел написать этот пост, когда меня не будет в Беркли. Но так как 90% я уже рассказал в комментариях разным людям, пришло время собрать все мысли в один клубок, чтобы не повторяться раз за разом. Получилась серия из трех постов: 1) причины нынешнего разочарования; 2) размышления о профессорской карьере; 3) будущие планы. Поэтому не спрашивайте меня после первой части, что я намерен делать после Беркли (а я уже сказал руководителю, что контракт не продлеваю). Я попрошу вас дождаться третьей части.

Эпиграф:
Эрлу Фоксу было всего пятьдесят четыре года, но он чувствовал себя древним как мир. После двадцати семи лет исследовательской работы он совсем разлюбил науку. Он шел к этому медленно, исподволь, и только под конец его вдруг словно озарило. Однажды он слушал какой-то доклад и внезапно поймал себя на мысли: "Кому это нужно?" И тут он впервые осознал, что у него пропал всякий интерес к науке, и был поражен этим открытием, как человек, который, взглянув однажды утром на свою жену, неожиданно приходит к заключению: "Да ведь я же давно ее не люблю!"

Митчел Уилсон. Живи с молнией.

Мне свойственно менять планы каждые 5 лет. Очередным поворотным моментом я считаю август 2011 года, когда я окончательно убедился, что не готов и не хочу сразу после постдока становиться профессором. До этого месяца все мои устные и письменные утверждения о желании стать профессором – искренние. После я стал добавлять «но это еще не окончательно», «все может поменяться».

Кризис идей. Одним из требований к получению степени PhD было написание original proposal'а – научного проекта на тему, не связанную с диссертацией. Раньше отсутствие идей меня волновало мало. В годы своего ученичества я успешно решал одну за другой локальные задачи: олимпиады, экзамены, поступление в аспирантуру, написание статей. Я был уверен, что к моменту защиты и выходу в самостоятельную научную жизнь, идеи обязательно заведутся в моей голове: из чтения литературы, из общения на конференциях, из наблюдения за миром – из самого университетского воздуха.

И вот летом 2011 года я понял, что защита на носу, а идей нет и взяться им неоткуда. Я не говорю о тех идейках, которые гарантировано приносят публикацию в Org. Lett., гранты, теньюр и известность среди двух десятков коллег. Такие идейки я генерил пачками в рамках своего карбен-боранового проекта. Вот этого никто не делал? Сделаем. Спектр снимем. Опубликуем. В конце концов, таким же образом я предложил идейку, достаточную для прохождения локального испытания – original proposal'а.

Но это все не то. Осмотревшись вокруг, я не увидел других людей с идеями. Если раньше на семинарах, я считал, что просто слишком мал, чтобы понять величие представляемой науки, то теперь я не мог не понимать, что докладчик несет ерунду и ересь. И все же я нашел одного человека, у которого были идеи. И идеи были у моего брата.

Кризис финансирования. Чтобы лучше приготовиться к карьере профессора, на последнем году аспирантуры я засел читать требования и советы по написанию грантов NSF и NIH. Испытал страх и отвращение. Со страхом еще можно бороться. Инструкции по подаче на грин-карту тоже казались сложными и запутанными, но глаза боятся, а руки и голова делают. Но вот отвращение я победить не мог. Очень противно обманом и унижениями выпрашивать деньги, не собираясь их возвращать. Грин-карту просить тоже унизительно, но нет другого способа получить разрешение на работу, чем просить USCIS или соответствующий орган другого государства. За грин-карту я плачу сам и хотя бы соревнуюсь сам с собой, не уменьшая шансов моих коллег. В то же время существует масса неунизительных способов заработать деньги.

Качественный скачок СПбГУ – Питтсбург дал мне импульс и веру в великое научное будущее. Тут можно было самому снимать ЯМР, лед в неограниченных количествах производили специальные машины, любой реактив из каталога через два дня оказывался на столе, не говоря уже о статьях. При перемещении Питтсбург – Беркли я похожего скачка не почувствовал. К тому времени я уже смирился, что Питтсбург – провинция и что глупо искать там большую науку, другое дело Беркли – лучший химический факультет, Хартвиг – ведущий специалист по металлоорганической химии. Но даже перечисленные маленькие вещи в Питтсбурге были лучше реализованы, чем в Беркли. И в Беркли ни у кого не было больших идей. А вот бежать выше уже некуда – только наружу, из Касталии.

Вы скажете, что вся проблема только в том, что в Беркли у меня не пошел проект, вот я и разочарован. Нет, разочарование началось раньше: в моем любимом Питтсбурге, в группе замечательного руководителя Денниса Каррана, в плодотворной работе над карбен-боранами. Написание диссертации прошло бессмысленно и выматывающе. По ночам я вбивал циферки, которые уже где-то были опубликованы, сверял номера соединений и литературных ссылок. Десять статей, опубликованных по проекту, кажутся крутыми только со стороны. Я-то знаю, что в них нет ничего стоящего. Что все 200 ссылок на них из разряда «другие группы тоже занимаются этой проблемой [2–24]», и никто не воспроизвел, не воспользовался ни одним моим результатом. Потому что они бесполезны. Хотя и опубликованы в JACS и ACIE.

Вначале было весело опубликовать первую статью, затем первую статью первым автором, затем первым автором в крутом журнале. А потом наскучило. Получение степени до поры до времени служило мотивацией. Глупо все бросать за четыре месяца до предполагаемой защиты, когда 90% работы выполнено. В постдокстве такой мотивации уже не было. Если я больше не собираюсь быть профессором (а уж тем более идти в индустрию), то зачем все это: публикации, рекомендации, встречи группы, просиживание в лабе. Был бы американцем, завязал бы со всем этим делом сразу после защиты PhD. А так у меня уже был оффер от Хартвига и подвешенный визовый статус. Все-таки нехорошо было бы подставить будущего руководителя и не попытать своего счастья в Калифорнии. Попытал – не получилось. Любовь к академической науке не вернулась.

Так что разочарование не от проекта в Беркли, а от наблюдений, разговоров и размышлений за 5 лет.

В гостях у ЯМРов

На химическом факультете Беркли шесть ЯМР-спектрометров и все Брукеры, и все живут вместе в огромной комнате на минус втором этаже.


Это даже не подвал (Basement). Это Dungeon. По крайней мере, в лифте этаж обозначен кнопкой “D”, а моя лаба на этаже “R” – Roof – крыша. Вот, когда надо снимать спектры, приходится прокатиться сквозь все этажи Латимер-Холла.


Я в основном снимаю спектры на AVB-400 или AVQ-400. Эти две четырехсотки отличаются настроенными каналами: на AVQ можно снимать только протоны, углерод, фтор и фосфор, на AVB-400 – все, что угодно, но я пока снимал только мой любимый бор-11. Есть еще трехсотка, на которой можно снимать в порядке живой очереди, но я обычно никуда не тороплюсь и подожду, пока освободятся четырехсотки. И, наконец, две пятисотки и шестисотка, на которых я ничего не снимал, так как пусть на них работают люди, которым действительно надо.


По сравнению с Питтсбургом в Беркли слишком много всяких правил и запретов. Чтобы получить доступ к спектрометрам, новоприбывшим надо отправить заявку ЯМР-директору Крису и ответить на пять вопросов по теории безопасности. Теоретически ответы на эти вопросы надо искать на ЯМРном сайте, созданном в 1990-е и представляющем собой хаотичное нагромождение разной информации. При этом доступ к сайту возможен только с компьютеров, подключенных к университетской сети. К счастью, ответы на пять вопросов можно получить от старших товарищей.


Далее надо пройти тренировку с главным в группе по ЯМР. У нас этими вещами сейчас занимается Карл. Но меня ему долго учить не пришлось, так как я всю аспирантуру отработал на Брукерах с TOPSPIN’ом, хотя некоторые местные особенности и команды присутствуют. После тренировки дается два месяца на практику, но постоянный доступ дадут только после прохождения экзамена помощнице ЯМРного директора.


Последовательность снятия спектра примерно такова. Я иду на внутренний ЯМРный сайт, ввожу свой индивидуальный четерехбуквенный код и могу резервировать время.


Раньше, когда не у всех были свои компы, на верхних, «органических» этажах функционировали такие винтажные мониторы.


Если в Питтсбурге можно было занимать максимум час подряд днем (не более двух сессий на спектрометр в день) и безгранично ночью, то в Беркли вначале надо свериться с таблицей, которую я до сих пор не выучил. (Ха, хотел сделать скриншот таблицы, но забыл, что с домашнего компьютера доступа нет. В общем, там для каждого часа для каждого инструмента прописано свое максимальное время).


Зато тут нет никаких ограничений на число сессий в день, а на выходных нет никаких временных ограничений вообще. Потому я часто снимаю спектры в субботу. Удивительно, но в Беркли спектрометры намного более свободные. В Питтсбурге утром забивался весь день. В Беркли запросто можно найти свободный слот через полчаса. А на выходных ЯМР лаборатория весьма не обитаема.


Надо обязательно явиться к зарегистрированному времени или отменить его, так как если опоздать больше, чем на две минуты, то время сгорает, и можно получить гневное письмо от ЯМР директора, что забиваете время, а снимать спектры не приходите.

Кто и когда пришел-ушел, жестко регулируется, так как первым делом надо залогиниться в компьютере возле дверей. Соответственно, уходя из лаборатории, надо разлогиниться. На экране будет написано что-то вроде Solovyev logged off. 0.15 h. $2.08. За 10 минут использования ЯМР берут около двух баксов.


Далее нужно очень аккуратно относиться к стандартному образцу. В Питтсбурге в простаивающие спектрометры вставляли самую обыкновенную ампулу с дейтерированным хлороформом, закрытую пластиковой крышкой. В Беркли есть традиция использовать запаянные ампулы с точно приготовленным раствором этанола в CDCl₃. Если разобьешь стандартный образец – изволь приготовить точно такой же, в запаянной ампуле или плати $200. Тайлер из нашей группы, кстати, как-то разбил и потом полдня бегал, искал горелку и приспособления для запаивания ампул.


Очень бережно относятся в Беркли к чистоте. Трогать ампулы и спиннер можно только салфетками. Не дай бог грязными жирными пальцами. На это в первую очередь смотрят на экзамене. Не расскажешь же им, что в Питтсбурге все брали образцы голыми руками, и спектры от этого не портились.

Хорошо еще, что на ЯМРных компах есть выход в интернет, и можно почитать свежий выпуск Nature, пока твой образец автошиммится. Минимального слота в 10 минут мне хватает, чтобы снять протонник + фосфор, либо, если действовать быстро, два протонника.

Если в Питтсбурге я снимал спектр и тут же обрабатывал его в TOPSPIN’е, то в Беркли разумно предлагают не занимать время на спектрометре, а обрабатывать спектры на специально для этой цели поставленных компьютерах.


Главное, скачать fid файл с диска инструмента, так как эти диски регулярно трутся. (Зачем? В Питтсбурге спектры хранились годами). В группе же Хартвига вообще скачивают спектры на свои собственные компьютеры и обрабатывают их в MestReNova, на которую у нашей группы есть лицензия. Вот с этим софтом я был изначально не знаком, но сейчас попривык.

Получилось, что во всех четырех универах, где я общался с ЯМР, стояли «Брукеры». Вот если бы Хартвиг не переехал из Иллинойса, то там я бы столкнулся с «Варианами».

А с какими ЯМР-спектрометрами вы работали: Bruker, Varian , JEOL, другие? Оказывается, были даже советские серийные спектрометры. Надо будет почитать статью «Как у нас в СССР покоряли ЯМР» (хоть частушки сочиняй – первая строка есть).