Фотокатализ от МакМиллана, или Давно не было химии

Имею право раз в год почитать для души статью по химии. Выбирал по тому же принципу, что и в прошлый раз со статьёй Даудны и Фрэнсиса: открыл последний выпуск журнала ACS Central Science, который хорош тем, что все статьи в нём в открытом доступе (я не настолько ностальгирую по химии, чтобы читать её за деньги), и выбрал самую популярную по числу просмотров.

С 5000 просмотров, опередив в два раза публикации о ковиде, вперёд вышла статья Дэвида МакМиллана из Принстона с заголовком “Rapid Optimization of Photoredox Reactions for Continuous-Flow Systems Using Microscale Batch Technology”. Как это будет по-русски? «Быстрая оптимизация фотокатализируемых оксилительно-восстановительных реакций для систем с непрерывным потоком с использованием технологии отдельных микромасштабных загрузок» – если вы ничего не поняли, как и я при первом прочтении, то будем разбираться вместе:


МакМиллан не просто так “Мак-“ – он родом из Шотландии и учился в Университете Глазго. Как он сам рассказывал в одном из интервью, он поступил изучать физику, но в физической аудитории было холодно, а в химической тепло, поэтому он решил сменить специализацию. А делать PhD он отправился в южную Калифорнию в Ирвайн к Ларри Оверману.

Очень давно я уже упоминал о Дэвиде МакМиллане в своём блоге. В 2006 году я подавал в аспирантуру в Принстон и указал его среди трёх профессоров, к кому я хотел бы пойти в группу. Я даже написал ему отдельное письмо, на которое он, конечно, не ответил, но в Принстон меня брали, и я потом не раз думал, как бы сложилась моя научная жизнь, если бы я пошёл туда, а не в Питтсбург. Я встречал МакМиллана лично на конференции в 2011 году, а потом имел возможность обстоятельно поговорить с постдоками из его группы, и их рассказы об условиях работы были совсем не радужными. Часть из этих баек была настолько возмутительной и в то же время характерной для академической химии, что я включил их в переработанном виде в мой роман о химиках.

Как человек, побывавший внутри системы, я знаю, что экспериментальная наука делается не профессорами, а руками аспирантов и постдоков. В разделе о членах группы на сайте МакМиллана нас вначале встретит обязательная нынче клятва, что “there are still social inequalities not only in the realm of chemistry but across the globe. To combat these inequalities, we aim to have a lab environment filled with acceptance and tolerance for all”. Химики всех цветов и умственных способностей могут рассчитывать на одинаковый 14-часовой рабочий день с одним выходным в неделю. Но в разбираемой нами статье имя МакМиллана стоит вместе с восемью испанскими именами. Двое первых – его постдоки, а ещё шесть человек работают в индустрии в мадридском филиале американского фармацевтического гиганта Eli Lilly. Если честно, я не понял, какая их роль, кроме того, что Eli Lilly дал часть денег. В соответствующем разделе статьи о вкладе каждого автора они объединены размытой фразой “provided intellectual contribution” – участвовали в зум-митингах? В общем, руками они не работали.

Первый автор статьи – Мария Гонзалес-Эсгевильяс. Она училась в Саламанке и в Мадриде, потом 6,5 лет была постдоком в Барселоне и Принстоне, и с мая этого года работает в Pfizer в Коннектикуте (кто бы что ни говорил о невозможности найти индустриальную позицию после долгого академического постдока).


Второй автор – Давид Фернандес работает у МакМиллана постдоком с января 2020 года. Родом он из Галисии (автономного региона на северо-западе Испании), получил своё образование в тамошнем университете Сантьяго-де-Компостела, и на постдока его тоже спонсирует “Xunta de Galicia”. О текущих членах группы на сайте МакМиллана приводится краткая биография и набор «забавных фактов». Так про Давида сообщается, что он: 1) говорит со своей семьёй на галисийском языке, который ближе к португальскому, чем к испанскому и является важной частью регионального самоопределения; 2) является фанатом настольных игр и накупил их столько, что не успеет во все поиграть; 3) любит животных, хотя на некоторых у него аллергия; в 2017 году он побывал на летней стажировке в Принстоне, а когда вернулся туда постдоком, расстроился, что все белки на кампусе исчезли. Но потом ему объяснили, что это просто зима и весной белки обязательно вернутся.


Если бы я снова решился на эксперимент по написанию художественного рассказа по статье, то я назвал бы его «Где белки зимуют» – любовь, кровь и фотохимия на готическом кампусе Принстонского университета. Но литературные упражнения я отложил на неопределённое будущее, поэтому объясню научно-популярным стилем, что такое photoredox.

Использовать энергию видимого света для катализа органических реакций группа МакМиллана начала примерно в 2007 году. Надо подчеркнуть, что это не классическая фотохимия, где свет (чаще всего высокоэнергетичный ультрафиолетовый) поглощается реагирующими субстратами. В фотокатализе специально используются окрашенные комплексы переходных металлов или органические красители, которые избирательно поглощают в видимой области спектра, переходя в возбуждённое электронное состояние. Электрон перескакивает на более высокую орбиталь, а на низкой орбитали образуется «дырка», и вещество одновременно становится и более сильным восстановителем, и более сильным окислителем, запуская каскад реакций и превращая энергию света в энергию химических связей. Если кому-то понятнее картинкой:


Тема фотокатализа стала жутко популярной в последние годы, когда я уже ушёл из науки. МакМиллан каждый год публикует всё новые реакции в Science и Nature и в глубине души, наверняка, надеется, что ему когда-нибудь дадут Нобеля, если не за фотокатализ, так за энантиоселективный органокатализ, в котором он тоже наследил. Но какая польза от его работы для сельского хозяйства?

Важнейшая для сельского хозяйства реакция фотосинтеза (превращение под действием видимого света углекислого газа и воды в глюкозу) – тоже пример фотокатализа, осуществляемого металлокомплексом хлорофиллом и большим количеством белков и коферментов. Но придумала его эволюция, и МакМиллан в область искусственного фотосинтеза не лезет, ему бы пристроить его многочисленные фотопревращения в медицинской химии для синтеза лекарств. И тут возникает проблема с тем, как освещать реакцию в больших масштабах.

В лаборатории фотокатализ проводится в миниатюрных пендюрках (кто-нибудь знает, как официально называются vials по-русски?) с миллиграммами вещества. Интенсивность света значительно падает уже на расстоянии в 2 мм от стенки сосуда. Поэтому взять большую пендюрку-реактор и светить на неё мощным прожектором – не лучшее решение. Но помимо так называемых batch reactors – реакторов периодического действия, куда реагенты загружаются, проводится реакция и продукты выгружаются, есть и continuous flow reactors – проточные реакторы, в которых насос качает реагенты по трубам, потом они смешиваются, реагируют, и продукт собирается на другом конце трубы. В случае фотокатализа можно заранее подготовить реакционную смесь, и её надо только хорошенько подсветить, пока она течёт по узкой прозрачной трубе. Листья фотосинтезирующих растений по той же причине тонкие и широкие. Если реакциям МакМиллана суждено использоваться в индустрии, то в проточных реакторах.

Но тут встаёт другая проблема. Все эти реакции зависят от большого числа параметров: катализатора и его загрузки, растворителя, концентрации, длины волны и интенсивности света, органического основания и других добавок. Оптимизация условий тупым перебором – важнейшая часть органической методологии. Академическая химия смещается к автоматизации, к так называемому HTE (high-throughput experimentation) – высокопродуктивному скринингу, где вместо сотни колб можно использовать стеклянные планшеты с 96 микроячейками. Но ячейка – это не поток. Агрегата, чтобы можно было 96 параллельных потоков с разными условиями запускать, ещё не придумали, а если придумали, то реагентов и растворителей на оптимизацию уйдёт столько, что лучше не придумывали бы.

И вот я подошёл к ключевому моменту, о чём вообще эта новая статья. Новых реакций группа МакМиллана тут не изобретает, а оптимизирует на планшетах четыре известные реакции для проточных реакторов. Для этого они собрали в glovebox («перчаточный шкаф», чтобы работать под инертной атмосферу) целую систему FLOSIM из ламп, линз и вентиляторов, чтобы все 96 ячеек одинаково освещались. Рассчитали, сколько надо добавить в каждую растворителя, чтобы толщина слоя была похожа на трубу проточного реактора. 

Неубедительно? Но у них получилось: например, для реакции кросс-сочетания электрофилов они прогнали на планшетах тысячу разных условий и потом в проточном реакторе смогли воспроизвести как плохие, так и хорошие результаты:


Я мечтаю о том, что когда-нибудь химические лаборатории будут полностью автоматизированными. Химик будет сидеть за компьютером и приказывать роботам, что куда загрузить, что почистить и как проанализировать. Экспериментатор, раскладывающий вещества шпателем по колбам, будет казаться таким же «динозавром», как был мой руководитель в СПбГУ, который не признавал хроматографические колонки, пока есть старая добрая перекристаллизация, и требовал измерять температуру плавления до снятия спектра ЯМР. Я там ещё весы с гирьками застал. Какие уж тут роботы.

Но почитал я описание того, как постдоки МакМиллана делали эксперименты и покачал головой. Все равно работа с планшетами сводится к ручному пипетированию растворов по всем ячейкам, потом всё так же вручную разбавляется, переносится на новые планшеты для хроматографического анализа (UPLC-MS): хотя бы эта часть автоматизировалась. Вот такая сейчас наука. Хотел бы я таким заниматься? Нет, не хотел бы. По крайней мере, не за те деньги, которые постдокам платят. Но почитать о том, куда катится органическая химия, мне интересно.

Первый раз в жизни поучаствовал в записи подкаста

Мои друзья Амир и Гриша запустили подкаст Significant Figures о жизни в академии и после академии и пригласили меня поучаствовать в качестве гостя в Эпизоде 4. Тех, кто открыт к подобному способу восприятия информации, приглашаю послушать, что у нас получилось. Гриша выкладывает эпизоды на свой ютуб-канал, где он еще рассказывает о заинтересовавших его химических статьях:

Я сам подкасты слушаю время от времени: об опере, о хайках, о мобильных приложениях. Но единственный подкаст, который я слушаю регулярно (все 136 эпизодов) – это Hello Internet. Параллельно читаю-делаю что-нибудь несложное и всегда ставлю скорость 1.5-2х (если музыка не играет важную роль), чтобы не страдать от эканья-меканья ораторов

Сразу предупрежу, что я тоже не мастер разговорного жанра. Обрываю мысль на середине предложения, зажевываю слова. Если в жж я написал уже 600+ постов, то голосом под запись выступал первый раз. Сам бы я и не стал со всем этим возиться, но если Амир берет на себя запись и монтаж (мы говорили в прошлое воскресенье через Discord в течение двух часов, 1:10 из них под запись, в итоге осталось 50 минут), а Гриша выложит все на свой канал с описанием и картинкой, то мне остается только болтать, это я умею.

Говорили мы в том числе о моем старом посте с 95 тезисами о науке и академии. Кто меня читает давно, вряд ли услышит что-то новое. Пост я написал 5 лет назад, к академии не имею отношение уже 7,5 лет, но к этой теме часто возвращаюсь в своем блоге, а Амир с Гришей выбрали страдания постдоков (сами они тоже давно не постдоки) центральным мотивом своего подкаста. Хотя предыдущие их гости говорили не только об академии. Но я с большей радостью еще раз перемою косточки профессорам, чем буду ругаться о текущей политике или карантине.

Я надеюсь, что они запишут еще много эпизодов. Логично, что мне интереснее послушать других людей, особенно тех, кого я совсем не знаю, чем свои собственные рассуждения. Если у вас есть комментарии или желание поучаствовать в качестве гостя – пишите. Я сам на подкаст никак не влияю, но готов передать ваши пожелания его авторам.

Продолжаю размышлять о профессорских перспективах

Пролистывал на днях список статей в Organic Letters и увидел знакомую фамилию со звездочкой. Ming Chen стал постдоком в группе Хартвига через полгода после меня. Но в отличие от меня он там задержался на четыре года, опубликовал 6 статей и в 2016 году стал профессором в Auburn University. Есть такой универ в алабамской глубинке. (Между прочим, на эту же позицию в тот же год претендовал другой мой знакомый).

И захотелось мне посмотреть, как Минг поживает в Оберне, зашел на сайт его группы. Поживает неплохо. После “индукционного периода” в пару лет они разогнались и уже опубликовали 15 статей, в основном в Org. Lett. Пресловутой diversity, правда, пришлось пожертвовать: группа пока состоит из пяти китайцев. Для Алабамы весьма достойный результат: если получит грант, то получит и теньюр в следующем году.

Я вспомнил другого своего солабника по группе Хартвига – непальца Рамеша Гири, который в тот же год, когда я был в Беркли, подавал на профессора и попал в Университет Нью-Мексико. Я даже к нему заезжал туда в декабре 2012 года, расспрашивал о первых впечатлениях. Он тоже набрал себе группу непальцев и серьезно взялся за публикации, которых выпустил уже 28 штук (в том числе в JACS и ACIE), и недавно я обнаружил, что он пошел на повышение и профессорствует уже в Penn State, а это универ на ступень выше, чем Нью-Мексико.

Соглашаясь профессорствовать в университетах “квадратного штата”, многие мечтают, как переведутся потом в какой-нибудь условный калтех. Не всем удается, но Рамешу, я считаю, удалось, и я за него рад. Когда мы были в группе Хартвига, он как ученый и руководитель был намного выше меня, поэтому ничего удивительного в его академическом росте нет. Но он и старше меня на 6 лет.

Минга и Рамеша роднит то, что в своей независимой карьере они решили продолжать разрабатывать те темы, над которыми работали во время своих PhD, а не те проекты, которые делали на постдоке у Хартвига. И темы на PhD у них были весьма прибыльные: как в плане публикаций, так и в плане цитирований. Можно много вариантов реакций и катализаторов предлагать, и много ученых в этих областях публикуется.

Вот тут я задумался: я в аспирантуре занимался карбен-боранами. Тема тоже была прибыльная с точки зрения публикаций (у меня их 11; у Рамеша на PhD – 17, у Минга – 20) и цитирований, львиную долю которых я получил после ухода из академии. Когда на грин-карту подавал, у меня их было 189, а сейчас почти на тысячу больше:

Но я потому и согласился делать с Хартвигом “биологический” проект, что абсолютно не верил в то, что с карбен-боранами смогу прорваться в профессора, а тем более получить под это дело гранты. Да мне самому они надоели. Цитирования цитированиями, но практического применения ни в академии, ни в индустрии они не нашли (и не найдут). Но если бы меня вдруг занесло в профессора в провинциальный универ, то с большой вероятностью я бы поступил точно так же, как и Минг с Рамешем: набрал бы русских постдоков и аспирантов и варил бы с ними карбен-бораны. Может, короткие полные синтезы делал. Надо же что-то публиковать: мне – для грантов и теньюра, моим студентам – для диссертаций.

А вот “больших идей” в химии у меня как не было тогда, так не появилось за все эти годы. Помню, как с другим русским постдоком в группе Хартвига мы обсуждали проблемы возникновения гомохиральности в живых организмах. Алексей Сергеев стал профессором (lecturer) в университете Ливерпуля в том же году, когда Рамеш начал в UNM. Алексей делал свой первый постдок в Европе и хотел туда вернуться.

За его успехами я тоже слежу, у меня даже alert в Google Scholar на его новые статьи остался. Но за эти 7 лет он опубликовал всего три статьи (зато две из них в JACS и ACIE). Он решил попробовать заняться “своей” химией, не продолжать то, что он делал на PhD или постдоке. Химия у него получилась красивая – иридиевый комплекс вставляется в бензольное кольцо – но мало кому интересная, судя по числу цитирований. Я не считаю, что это плохой результат. Двух аспирантов он защитил, гранты получает, преподает. Надо сделать поправку на то, что он в Ливерпуле получил очень мало денег вначале (подозреваю, что раз в 10 меньше, чем дали Рамешу в Нью-Мексико). И вообще британская академическая система мне плохо знакома. Насколько там важно публиковаться. Есть ли возможность взять студентов и постдоков не из Евросоюза. Но то, что в США у профессоров больше денег – факт. А потому все результаты надо пересчитывать на размер научной группы.

У самого Джона Хартвига тоже все хорошо. В 2019 году ему и Баквальду выдали Wolf Prize in Chemistry, а оттуда до Нобеля один шаг. С интересом прочитал интервью с ним в Chemistry World по этому поводу. На словах “At the same time, San Francisco is nearby, and there’s lots we do in the city, like music and theatre and other cultural events. We’ve gone to many operas over the years. Verdi’s are the best of course.“ я даже задумался – не могли ли мы с ним там пересечься. Мы же тоже были в SF Opera несколько раз за последние годы. Вряд ли. Да и не узнал бы он меня. Предложи он мне в 2012 году другой, более подходящий под мои скиллы, проект, мы бы с ним явно опубликовали статью и расстались бы в лучшем настроении.

Джону Хартвигу повезло в начале своей академической карьеры опубликовать ряд работ по реакции, которая сейчас носит имя Buckwald–Hartwig. И вот это пример если не “большой идеи”, то практической пользы. Реакция применялась бесчисленное множество раз в синтезе лекарств и природных соединений. Вот это, пожалуй, уровень, на который я готов был бы ориентироваться, если бы пошел в академию. А карбен-бораны при всей их публикабельности никому не нужны.

В конце прошлого года мой PhD руководитель Деннис Карран разослал бывшим членам группы традиционное рождественское письмо, в котором сообщил, что после 38 лет профессорства решил закрыть исследовательскую группу. Выпустил последнего, 100-го аспиранта, опубликовал 500-ую статью и 100-ую статью в JACS. Пора играть с внуками и на укулеле. Ссылку в подписи он теперь дает не на сайт группы, а на статью о себе в Wikipedia (карбен-бораны там не упомянуты).

Продуктивная карьера. И простая математика показывает, что не могли все его аспиранты стать профессорами. Иначе бы через несколько поколений все люди на Земле стали бы профессорами химии. Каррана я считаю великим профессором и своим главным учителем в химии, но не покидает меня мысль, что как ученый Хартвиг выше Каррана. Реакция Баквальда–Хартвига останется, а будет ли кто-то применять радикальную или fluorous химию, разработанную Карраном, через сто лет, я не знаю. Так и останется он в истории как “автор более 500 научных трудов”. Я всегда считал, что это минимальнейшая планка, на которую должен ориентироваться ученый. Уж производить публикации – не великая наука. И если это все, что я могу сделать в науке, то не надо мне ей заниматься. Но об этом будет мой следующий пост.

География и рейтинги американских университетов

Когда меня спрашивают об аспирантуре по химии в США, я обычно даю ссылку на рейтинг grad schools от US News. По химии в нем всего 205 программ, а топ-5 не менялись с тех пор, как я поступал в аспирантуру:


На шестое место в последние годы выполз Northwestern, что мне тоже неудивительно. Хотя в отличии от первой пятерки в той же России о нем мало кто слышал. Или о Висконсине, который делит 9-е место с Принстоном, Коламбией и Йелем.

Я никогда не интересовался, какая у них методология расстановки универов по рейтингу, а сейчас посмотрел. Очень примитивная: отправляют профам, ответственным за прием, и прочим “академикам” опросник, где надо каждому универу поставить оценку от 1 до 5. Желающих этим заниматься среди химиков нашлось 23% (среди биологов всего 8%). Вот эти усредненные оценки мы и видим. Неудивительно, что гарварды-стэнфорды вверху: их и так все знают, безотносительно качества конкретных PhD программ.

Но интерес к данной теме у меня возник по совсем другому поводу. Мы с братом вспоминали Питтсбург, и я заметил, что хоть это относительно небольшой город, а там есть целых три университета (на самом деле их там с десяток, но я считаю “настоящими университетами” только те, которые выдают PhD по химии): UPitt, CMU и Duquesne. А в Сиэтле такой универ только один (UW). Не только в городе, но и во всей metropolitan area. Да во всем штате Вашингтон только еще один универ (Washington State U.) дает PhD по химии, а расположен он в 4,5 часах езды на восток, на самой границе с Айдахо.

Так и напрашивается, чтобы в Bellevue–Redmond был свой большой частный универ, как в Bay Area есть Стэнфорд в пару к Беркли. Может, Билл Гейтс, помирая, и даст денег на создание Gates University на базе Microsoft Research. Но пока такого нет. И я заявил, что вряд ли найдется больше десяти городов в США, где как в Питтсбурге есть три университета.

Я понимаю, что важно качество, а не количество. Но с моим общим интересом к кампусам универов и географии США захотелось мне поверить, насколько я ошибся. Я открыл тот самый рейтинг US News и выписал в табличку 205 PhD программ по химии, где они находятся. По названиям городов выписывать было не совсем правильно, так как те же Гарвард и MIT находятся в Cambridge, MA, но по сути это тот же Бостон. Я даже Принстон, подумав, отнес к Филадельфии (можно было бы и к Нью-Йорку).

Неудивительно, что c 8 универами в городе и округе победили Бостон и Нью-Йорк. В Филадельфии и Далласе оказалось по 6 (но в последнем большинство универов какие-то совершенно мне неизвестные, из нижней части таблицы). По 5 в Чикаго, Атланте и Вашингтоне, DC. В общем, Питтсбург оказался в числе 15 американских городов, вокруг которых есть три и больше университетов, выдающих PhD по химии (Солт-Лейк-Сити в их число тоже попал, хотя там расстояния между U. of Utah, Brigham Young и Utah State намного больше).

Заодно уж собрал статистику и по штатам. На первое место вышла Калифорния с 15 универами, затем Нью-Йорк и Техас, где по 14. Весьма отражает размеры населения. Но в Калифорнии большинство универов в топе (в том числе три из топ-5), а в Нью-Йорке и Техасе большинство внизу рейтинга (но Columbia или UT Austin, конечно, 9-й и 15-й).

PhD программы по химии нашлись в 49 штатах и 2 территориях (округ Колумбия и Пуэрто-Рико). Исключением стала Аляска. Что меня удивило: я пошел на сайт U. of Alaska, Fairbanks, но оказалось, что они выдают PhD in Environmental Chemistry, а в чистой Chemistry только MS. Но US News еще отмечают, что они включили только те школы, где выпустилось минимум 5 докторов с 2011 по 2015 год. А так PhD по химии можно получить и на Гавайях, и в Южной Дакоте и в штате Мэн (но во всех этих штатах только по одной программе).

В целом, у географии университетов есть вполне понятная историческая логика. Я еще когда искал постдока заметил, что если хочу работать в топовой группе, то окажусь в одном из трех штатов: Иллинойсе, Массачусетсе или Калифорнии. Так оно в итоге и оказалось. Даже если бы Хартвиг не переехал из Урбаны в Беркли.

Еще помню, когда мы подавали в аспирантуру, и мой брат не хотел подавать в Гарвард, мы наивно решили, что ему стоит подать еще в Brown University в Род-Айленде, мол, это все близко, можно будет, если что, жить где-то посередине и кататься как в Питере на электричках. Сейчас я бы подавал только в универы в одном городе, раз уж есть желание жить вместе. Благо в Бостоне их много. Да в том же Питтсбурге могли подавать во все три. Но так удачно все сложилось, что в Университет Питтсбурга моего брата взяли, и он попал на проект по формальным доказательствам к профессору Томасу Хейлсу, о котором в России никогда не слышал и не планировал бы туда без меня подавать.

В общем, все эти рейтинги не так важны. Я из своего химического опыта понял, что разницы между 1-м и 20-м местом никакой. Что правильно делить универы на топовые (топ-50 или даже топ-100), которые все между собой более-менее похожи по уровню оборудования, профессоров и возможностей, и нетоповые. Беркли (#2) от Питтсбурга (#39) в плане тех же ЯМР спектрометров ничем не выигрывал. А вот у Bowling Green State University (оценку от US News он не получил и занял место в общей куче ниже #154) они выигрывают очень сильно (когда я там стажировался, там был только один ЯМР и не было X-ray).

И когда мои хорошие знакомые, которых я считал сильными химиками, смогли стать профессорами только в универах второй сотни, я задумался, а куда смогу попасть я и смогу ли я там столь же эффективно работать как в Питт. Появилась еще одна причина отказаться от академического пути.

И сейчас кампусы универов для меня - только еще один показатель развитости города и штата и, как правило, приятное место для прогулки. При всех наших путешествиях по штатам мы так не побывали ни в Йеле, ни на кампусе U. of Michigan. В иной глуши, кроме кампуса, смотреть больше нечего.

Что стало с моими Pitt classmates

Кто думает, что все люди с PhD становятся профессорами? Стало мне тут интересно, что стало с моими classmates – людьми, кто в 2007 году начал учить химию в аспирантуре Университета Питтсбурга вместе со мной. Я вот профессором не стал, но хоть кто-нибудь стал? Решил это выяснить подобно тому, как недавно изучал, что стало с олимпиадниками моего года.

В аспирантуре у нас не было “лицейского братства”. Некоторых своих classmates я видел пару раз в самом начале учебы. А потом и классы мы брали и преподавали разные, и на семинары ходили разные. Органиков я знал более-менее, с ними постоянно пересекались в том числе на SuperGroup Meetings. А вот аналитиков и физхимиков я бы и по именам не вспомнил. Поэтому первой задачей было найти список имен Class 2007 на web archive.

Итак, нас было 38 человек: 18 американцев, 16 китайцев, 3 корейца и я. Сейчас им должно быть около 35 лет, и прошло 6-7 лет после защиты PhD. Но защитились далеко не все. Я точно помнил, что два человека отвалились уже после первого года. Кто-то ушел с мастером. Я создал в Google Sheets новый лист, выписал имена одноклассников в колонку и начал гуглить.

Ученому в современном интернете сложно скрыться. На сайте Pitt есть поиск по диссертациям. Затем идет LinkedIn и Google Scholar. В итоге нашлись все.

Из 38 человек PhD в итоге получили 25 (66%) – не так плохо. 23 из Pitt, еще один ушел почти сразу в SUNY Buffalo, получил там PhD по биостатистике и работает по этой специальности в Novartis. Другой получил в Pitt MS, затем PhD из Northeastern University и работает в Бостоне в Scientist’ом в биотехнологической компании.

Еще 10 человек (26%) получили мастера (из Питт или из других универов; некоторые даже несколько мастеров сделали, в том числе MBA). Получается, что только 3 человека остались со своими бакалаврами. И то двое из них работают химиками, то есть по специальности. А у третьего чела задумчиво написано, что он фрилансер-переводчик в Токио, Япония.

Не все люди обновляют свои LinkedIn профили, вот моего брата тот до сих пор считает постдоком в Юте. Но что нашлось, то нашлось. Ожидаемо больше всего людей ушло в химическую индустрию – 21 из 38 (55%), если считать всех, или 13 из 25 (52%), если только ПхДей. Я сюда относил и тех, кто уже стал менеджерами, бизнес-аналитиками или библиотекарями в Merck (один парень закончил Pitt с мастером, но не по химии, а по Library and Information Science). Тут большое разнообразие: от маленьких стартапов до корпораций уровня Celgene. От Principal Scientist в том же Мерке до CTO какой-то китайской конторы.

В айти, кроме меня, перебежали еще двое (но у них нет PhD). Еще два человека я отнес к government. И если с NIST так оно и есть, то насчет истинной принадлежности The Johns Hopkins University, Applied Physics Lab я не уверен. Но они в основном государственные контракторы. Еще один человек работает в медицине, о нем я подробнее напишу в следующем посте.

В категорию Other попали три классмейта: тот самый переводчик, мой друг Майк Кук – о нем тоже потом еще напишу, и, что мне показалось самым неожиданным карьерным поворотом, человек, изучив деградацию нанотрубок пероксидазой хрена (horseradish peroxidase) и нарастив Хирш до 18, закончил католический университет и стал пастором. У него, кстати, больше всего цитирований по Google Scholar среди всех нас 38-ми – 1708. Для сравнения у меня сейчас h = 13 и 1052 цитирования.

Итого в академии осталось 8 человек. Многие перед тем, как найти работу в индустрии, были постдоками. И тех двух человек, которые все еще постдочат, я пока отнес к академии, но они явные кандидаты на переход в индустрию в следующие пару лет. Это я защитился в декабре 2011-го за 4 с небольшим года и был третьим, кто получил PhD (меня обогнали только медик, но у него дуальная MD/PhD, и тот парень из NIST). Большинство защищалось в 2012-2013 годах (стандартные 5-6 лет аспирантуры), но три человека в 2014-м, и двое в 2015-м (это уже 8 лет получается).

Одна девушка, которая ушла с мастером, преподает химию в community college. Два человека, которых я записал в академию, работают в университетах в званиях Staff Research Associate и Scientist IV – не знаю, какие у них обязанности, но они точно не профессора. Еще один мой хороший знакомый Джош вернулся в Университет Западной Вирджинии, где был андеградом, и работает там Teaching Associate Professor. Я проверил его сайт: да, формально он профессор, но занимается только преподаванием. Это не то, к чему я стремился и чему стал бы завидовать.

Наконец, представляю двух “победителей”. Два человека (5% от всех 38, 8% от 25 PhD’ей) добрались до собственных научных групп.

Mengning Ding после 4 лет постдока в UCLA, где он стал соавтором 2 Nature, 1 Science и кучи статей помельче, вернулся в Нанкинский университет, который он закончил бакалавром 10 лет назад, уже профессором химии. Я хорошо помню его по первым дням в Питтсбурге, и очень рад, что ему удалось попасть в такой хороший университет. Но материалы и полупроводники всегда важны. Не то, что карбен-бораны.

Jiyeon Kim осталась в США и стала Assistant Professor в University of Rhode Island. Постдока она делала в University of Texas at Austin, натур-саенсов не опубликовала, но зато целых 14 JACS (и 1 PNAS). Она побеждает среди нашего года и по Хиршу, он у нее 23 (1372 цитирования всего). Тоже занимается какими-то наноматериалами и аналитической химией. Врать не буду, о ней я вообще ничего не помню.

Вот это тот путь, о котором я мечтал, когда в 2007 году шел в аспирантуру. Защититься, отпостдочить и стать профом в универе средней руки (в рейтинге PhD-программ по химии в США Университет Род-Айленда стоит на 122-м месте из 205). Конечно, хотелось уложиться лет в 8, а не в 10. Но уже за 4 года аспирантуры я свое отношение к академии резко поменял. Тем не менее за своих одноклассников, кто стал профессорами, я очень рад.

Не знаю, какая была бы статистика, если бы в свое время я выбрал пойти не в Питтсбург, а в Принстон или Коламбию. Уровень там должен быть повыше, как и процент американцев. Но я привык гордиться своим питтсбургским “пролетарским” PhD. Оттуда люди тоже попадают профессорами в топовые универы, если очень хотят. Навскидку мне на ум приходят Corey Stephenson (class 1998) и Amanda Garner (class 2003), которые оба стали профессорами в University of Michigan.

Итак, на вопрос о профессорстве бывших classmates был получен положительный ответ. Вряд ли я буду проводить подобный поиск по своим питерским однокурсникам, но среди них я пока профессоров не знаю. Ища информацию о своих одноклассниках, я наткнулся на несколько историй и вспомнил пару баек, которыми хочу поделиться, но уже в следующем посте, через неделю.

Советы помещаю в блог

Не так часто, но пару раз в год мне пишут, спрашивая совета о поступлении в аспирантуру. Я даже стал задумываться, не добавить ли мне на мой сайт о грин-картах пример моего Statement of Purpose и рекомендательного письма, которое я писал за одного из своих российских профессоров. В конце концов, аспирантура – важный шаг на пути иммиграции.

Я надеюсь, что люди, которые спрашивают моего совета, осознают, насколько я квалифицирован судить о современной академии, и еще пишут тем, кто читает больше двух статей в год. Но вчерашнее письмо заставило меня взглянуть на ситуацию с новой стороны. Написал мне парень, который тоже олимпиадник, заканчивает магистратуру по органической химии в России, хочет продолжить обучение за границей и горит энтузиазмом быть ученым-химиком.

И вот он не хочет совершать “ошибку выжившего”: ведь очевидно, что если написать успешному профессору, то тот будет красочно рассказывать, как надо много-много работать, но потом станешь профессором и будет счастье. А вот узнать у человека, который хотел стать профессором, но потом передумал, каких ошибок стоит избегать, чтобы так же не разочароваться в академической науке под конец аспирантуры, может оказаться намного полезнее.

В том числе мне были заданы следующие конкретные вопросы:
1. Какие отношения должны быть между научным руководителем и сотрудником?
2. Как вообще понять, какая научная группа нацелена на получение знаний, а кого интересует только хиршево-материальная составляющая?
3. Как оптимизировать всю ненужную бумажную работу, чтобы больше времени оставалось на науку? 

Ответить на них непросто, поэтому я написал кучу мыслей на тему. И часть моего ответа помещаю в блог.

Во-первых, я сразу же посоветовал переквалифицироваться из химии в айти – чем раньше, тем лучше. Это общее наблюдение, к которому пришел не только я сам, но и несколько знакомых мне химиков и биологов. Квантовикам перестроиться проще, органикам сложнее, но лучше переучиваться в 22 года, чем в 33 (а в 33 лучше, чем в 44). И дело не только в деньгах и общей бесперспективности химии в современном мире. Я собирался быть профессором в том числе, потому что хотел достичь той ментальной гармонии, которую можно назвать work-life balance, но для меня это комплексное состояние без постоянного стресса, без моральных дилемм и компромиссов. И когда я лучше познакомился с тем, чем именно занимаются профессора, я серьезно задумался о том, чтобы заняться чем-то другим. И вот, разрабатывая с братом мобильные приложения, я нашел ту гармонию, о которой мечтал.

Сейчас я учу Java и Android Development. Чтобы хоть немного разбираться в коде, который будет писать мой брат. Жалею, что не начал учить программирование раньше. Не в том смысле, что в детстве, вместе с братом по тем же книжкам, а не начал четыре года назад осенью 2014 года, когда у меня к этому были все возможности и мотивация.

В детстве я программированием заниматься не хотел, а хотел учить химию. И никто никогда меня с этого пути не пытался сбить да и не смог бы. Я выбрал химию сам, прочитав химическую энциклопедию. И ушел из химии сам. Тут, конечно, мой брат с его идеей делать мобильные приложения сыграл роль, но исключительно в плане того, что показал путь, куда можно идти, и ускорил неизбежный уход.

Поэтому я не боюсь, что своими советами испугаю потенциального великого химика. Если человек хочет быть ученым, то он им будет несмотря на мое ворчание. Но я чувствую на себе моральную обязанность, что если ко мне обращаются за советом, то я должен выдать честное предупреждение. Меня самого так в СПбГУ предупреждали, чтобы я не ходил на кафедру ХПС, я не послушался и пошел. Потом понял, что те, кто предупреждал, были правы. Но не жалею, что их не послушал.

Всю бессмысленность и несправедливость академии можно увидеть только изнутри и в процессе. Обычно к концу аспирантуры. И тут проверяется верность человека научным идеалам. Если он готов ради них страдать и писать гранты, то пусть будет профессором. Если не готов, то это тоже нормально. Но я предупреждал, что так и будет :)

Во-вторых, я дал несколько общих соображений, как выбрать профессора (спрашивать недавних выпускников, не идти к тем, у кого слишком большая группа – больше 20 человек – или, наоборот, слишком маленькая, не идти к тем, кто заставляет аспирантов преподавать по много лет), но предупредил, что самое важное – это проект. Он определяет больше половины успеха в аспирантуре. Я на это насмотрелся и в Питтсбурге, и в Беркли. И вначале не понятно ни профессору, ни аспиранту, где золотое дно, которое принесет много крутых статей, а где “гроб”, который заведет в тупик. И не всегда потом можно будет проект безболезненно поменять.

Сколько раз я видел, как два одинаково умных человека оказывались на разных проектах в одной группе. У одного сразу все идет, появляются статьи, а за ними поощрение со стороны профессора, поездки на конференции, премии и стипендии, постдок в крутом месте. А другой буксует. И мне кристально ясно, что поменяй их местами, и первый бы провалился, а второй преуспевал. Что это особенность химии, а не того, что у кого-то руки прямее.

Мне вначале в аспирантуре назначили провальный проект. Я с него быстро сумел перескочить на карбен-бораны, по которым опубликовал десяток статей. А другой парень, которому назначили мой старый проект, ничего не смог по нему добиться и свалил с мастером. Потом именно на карбен-борановый проект перебрасывали тех, у кого ничего не получается, а публиковаться и защищаться на чем-то надо. На постдоке мне поменять проект проф отказался, а я уже сам не особо рвался брать инициативу в свои руки. Точнее я ее взял, но не в плане науки.

Или рассказывали мне такую историю: в группу очень известного профессора приходит новый постдок. И его ставят доделывать проект, который бросил, уйдя на работу в индустрию, предыдущий постдок. Там остается доделать пару примеров, и за две недели работы новый постдок завершает проект, который публикуется в Science, он там оказывается вторым автором – неплохо для двух недель работы и свежего постдока. Но при этом все понимают, что любой компетентный химик на его месте добился бы того же. Но публикация есть публикация. Любой другой вариант (не включать его автором; не отпускать первого постдока, пока тот все не завершит; не заканчивать проект вообще) выглядит еще несправедливее.

Я и с мобильными приложениями провожу параллели. Допустим, мы решили не сами создавать эппы, а заказывать их фрилансерам с уговором разделить доходы пополам (не самая глупая схема, но нам спокойнее все делать самим). И вот я раздаю темы приложений, мне все они кажутся хорошими и перспективными. На каждую тему уже существует много успешных приложений в магазине. Кому-то достаются “Флаги”, которые принесли нам на сегодняшний день 100k+, а кому-то “Города”, которые принесли всего 14k. Но при этом сделать базу данных для “Флагов” намного проще: список стран понятен, все есть в Wikipedia; а для городов надо определиться, какие города включать, найти для них хорошие фото. И кто-то за меньшую работу получит в 7 раз больше, чем другой за большую. Тут получилась бы такая же лотерея как с научными проектами.

В-третьих, я посоветовал искать во время или после аспирантуры возможности индустриальных стажировок. Среди компьютерщиков они распространены, а у химиков нет. И зря. Когда-то я считал индустрию скучной, несвободной, но индустрия разная бывает, как я имел возможность узнать, общаясь с друзьями, кто туда пошел. Энтузиасты науки, которыми являются многие начинающие аспиранты, не понимают, что я имею в виду под “кризисом финансирования” в академии. Им кажется, что если все, что им надо для счастья – небольшая зарплата, чтобы на нее можно было прожить, и лаба, оснащенная для занятия их любимой наукой, то государству будет несложно выделять ежегодно пару миллионов из триллионного бюджета.

И государству действительно несложно. Американское правительство готово содержать, скажем, 4000 химических лабораторий. Проблема только, что энтузиастов-химиков больше 4000. А многие хотят пожизненных гарантий, что если они один раз попали в топ-4000, их будут кормить до пенсии, а каждый год бороться с другими энтузиастами за место в кормушке они считают недостойной ученого “хиршево-материальной” возней.

Но за последние годы я не только отдалился от науки настолько, что уже не уверен, что должен и хочу в нее возвращаться, но и стал более подозрителен к государству, государственному финансированию науки и вообще любым подачкам с его стороны. Это тоже философская позиция, которую в юности сложно понять. И пока я не создал свою альтернативную модель занятия наукой без государственного финансирования, я повторю совет №1 – учитесь программировать.

Тезис №37 или о конференциях

Ни один пункт в моем списке претензий к Академии не вызвал столько возражений, как тезис №37: “Деньги тратятся на конференции, хотя давно все вопросы можно обсудить по е-мейлу, Скайпу, в крайнем случае приехать лично, но в университет, а не в Шератон на Гавайях“. Как минимум, я сформулировал его слишком размыто. Как максимум, я ошибся. В комментариях я обещал написать отдельный пост о конференциях, чтобы последовательно изложить, что я предлагаю и чего никогда не предлагал.

Чего я никогда не предлагал - отменить или запретить конференции. Что я предлагаю - использовать деньги, выделенные на конференции, максимально эффективно. Обсудив вопрос еще раз с моим братом, я пришел к следующей схеме:

Каждому члену группы в рамках научного гранта государство или иной спонсор закладывает определенную сумму на год на конференции. Например, по $1000 для аспирантов и постдоков и по $2500 для профессоров (в миллионном гранте компьютерщиков Юты сейчас на конференции заложено $15000 в год - по $1000 на человека). Если ученые считают, что поездка на конференции важна для их науки или их карьеры (как увлеченно убеждали меня некоторые комментаторы в том посте), то они тратят эти деньги на поездки на конференции. Если им другие вещи в этой жизни важнее, чем поездки на конференции, то они получают неизрасходованные на конференции деньги в конце финансового года в виде прибавки к зарплате за вычетом всех положенных налогов.

Плюсов я вижу много, минусов не вижу, но готов выслушать возражения в комментариях.

С точки зрения грантодателей выделяется та же самая сумма, что и раньше. Но теперь ученые будут выбирать дешевые билеты и гостиницы, а не любые из принципа “все компенсируют”. Будут стараться съездить за те же деньги на две конференции, а не на одну. Трижды подумают, выбирая между конференцией на Гавайях и конференцией в Сент-Луисе. Эффективность конференций вырастет в разы: за свои никто не будет по полгода кататься по миру без практической пользы.

Будут злоупотреблять системой? Так и сейчас абьюзят. Сколько есть профессиональных катальщиков по конференциям, которые под их видом просто отдыхают от лабораторной рутины. Такой дополнительный оплачиваемый отпуск за счет государства. Можно посмотреть дальние страны, напиться со старыми приятелями. Кстати, никогда не понимал, почему на научных конференциях пьют алкоголь. Я не знал лично Роберта Вудворда, но все люди, кого я знал (включая самого себя), после принятия алкогольных напитков начинали соображать хуже, а не лучше. В конце концов, с чего государство решило, что поездка в далекий штат или страну на собрание ученых для моей научной работы важнее, чем новые кроссовки? Когда государство платит за людей, люди тратят государственные деньги крайне неэффективно.

Никто не будет ездить на конференции, все будут брать налом? Мой брат ездил за свои деньги на конференцию - $1200 для аспиранта в США не такие уж большие деньги, если знаешь, что тратишь их на благое дело. Там он, кстати, познакомился со своим будущим руководителем на постдоке. Вот и аргумент - будут ездить ради построения карьеры. Маленькие затраты сейчас сполна окупятся в будущем, если не щелкать клювом.

Но если на конференции будет ездить меньше людей, то их притягательность уменьшится? Вот так мы и проверим контртезис о том, что конференции нужны для прогресса науки, для молодых ученых. Если никто не поедет, значит, не очень-то нужны. Вот разработчики мобильных приложений на свои конференции ездят, за свои. Есть спрос и понимание, зачем это нужно. Я не езжу, но это я.

Рабочее общение мне удобнее всего вести в письменном виде. В крайнем случае, можно поговорить по Скайпу: лицо видно, речь слышно, какой еще физический контакт нужен фанатам конференций? Ощущать пульс и тяжелое дыхание заслуженных профессоров на своем лице? Мне это не понять. Я ценю отдых и общение с друзьями, но не надо называть это “научной деятельностью” и просить у государства денег на подобный отдых.

Этот страх ученых перед блогами, скайпом и другими формами онлайн-общения мне смешен, как страх россиян перед английским языком. Но потому и был у меня тезис №60 о том, что ученые - страшные консерваторы. Тащиться много часов на машинах, самолетах к черту на рога с постером под мышкой, выпадать на неделю из работы - это круто и эффективно тратить свое время во благо науки. А писать раз в неделю пост о том, чем живет лаборатория, - на это времени нет, “это никто читать не будет”. А ваш постер читать будут?

Останутся только хорошие, полезные конференции. Меньше денег будет оседать в карманах жадных авиакомпаний, отелей, ресторанов, мутных профессиональных обществ. И тут мне скажут, что вот поэтому никто такую схему не примет. Всех устраивает статус-кво. Поэтому я отнес неэффективность конференций к проблемам существующей академии. Соглашусь, что не сделают. И мне легче изменить себя, исключить себя из коррумпированной системы, чем пытаться менять систему.

В бытность аспирантом я был на трех конференциях. Карран никого на конференции не посылал и сам не ездил, но если кто-то проявлял инициативу, то был готов оплатить регистрационный сбор с условием, что за дорогу заплатит сам аспирант или постдок. Тоже нормальная система: хоть какая-то нагрузка на карман путешествующего. Хартвиг сам много ездил, но вообще не платил за конференции своим сотрудникам. У него ездили только за свой счет (или выигрывали личные гранты).

Ниже я даю ссылки на мои отчеты о конференциях - решайте сами, вынес ли я с них что-то в научном плане. Я считаю, что очень немного. Все знакомства с новыми людьми ограничились добавлением друг друга на фейсбуке. Нет, все же в современном мире чтение литературы и общение по е-мейлу - это главный источник для коллабораций, а не конференции, чья роль и вклад стали маргинальными.

Гордоновская конференция по элементорганической химии в Ньюпорте, Род-Айленд (2010).
Национальный Органический Симпозиум в Принстоне, Нью-Джерси (2011).
Аспирантский Исследовательский Симпозиум в Санта-Барбаре, Калифорния (2011).

Диспут доктора Андрея Соловьева, касающийся Науки и Академии

1. Есть Наука - высшая область применения человеческих талантов, и есть Академия - искусственно созданная система для занятия Наукой.
2. Целью ученого должно быть научное открытие, а не получение денег, титулов и статей.
3. Ученые все больше говорят о деньгах, чем о Науке. От профессора требуют быть бизнесменом, при этом большинство профессоров - плохие бизнесмены.
4. Преподавание - историческая обязанность профессоров - уходит на второй план. Можно быть успешным профессором и при этом ужасным преподавателем.
5. Академия превратилась в бизнес. Деньги нужны не для Науки, а чтобы поддерживать штаны во время написания следующего гранта.
6. Грантовая система, развившая в США с 1960-х годов привела к зависимости Академии от государства. Ученые не знают, где взять денег на Науку, кроме как у NIH, NSF, DOE и так далее.
7. Нынешняя система раздачи грантов слишком дорогая и забюрократизированная. Чтобы раздать $7 млрд, надо потратить $1 млрд на присосавшихся чиновников. Надо переселить их из Arlington, VA в Manhattan, KS - как минимум.
8. Чиновники, принимающие решение о выдачи грантов, не обладают ни квалификацией, ни временем для принятия справедливых решений. Вряд ли они вообще читают научную литературу по теме.
9. Рецензенты, имеющие квалификацию, слишком связаны конфликтами интересов, чтобы выносить справедливые решения.
10. Полный синтетик поддержит другого полного синтетика, чтобы тот поддержал потом его и чтобы создать искусственную значимость своей области.
11. Если, конечно, у них нет личных обид и прочих тараканов, распространяющихся на профессиональные суждения о работах друг друга.
12. Люди тратят слишком много времени на написание и рецензирование грантов, на подковерную борьбу вместо того, чтобы тратить это время на Науку.
13. С каждым годом гранты становится все сложнее получить, и получают их не те, у кого идеи лучше, а кто больше потратил времени на удовлетворение искусственных требований к пропозалам и на поддержание хороших отношений с нужными людьми.
14. Существуют компании и отдельные личности, которые помогают писать гранты за комиссионный процент. Эти помощники могут принести только больше красивых слов, а не идей. Значит, современные гранты спонсируют подвешенные языки, а не мощные мозги.
15. В пропозалах требуют из пальца высасывать практическую пользу, даже там, где ее нет. Честные ученые, признающие, что их работа практической пользы не имеют, отваливаются. Остаются "остапы бендеры" от науки, готовые рисовать радужные картины, насколько их мелкие и узкие результаты будут важны для всего человечества.
16. Требование быть экспертом в предлагаемой области загоняет ученых в узкие рамки проектов, которые они делали будучи аспирантами или постдоками, которые достались им во многом случайно и не отражают их текущих интересов и истинных талантов.
17. Грантовая система не поощряет новые смелые идеи, а благоволит уже испытанным и минимально рискованным.
18. В условиях, когда старые профессора на пенсию не собираются, выпускают по несколько новых PhD каждый год, из которых половина хочет тоже быть профессорами - неустойчива. Грантов на всех не хватит.
19. Сто лет назад людей с PhD было 0,01% населения и каждый человек с PhD был умен. Сейчас 1% населения гордится PhD. И только каждый сотый обладатель PhD умен. Степени подчиняются инфляции, мозги - закону сохранения.
20. Научные группы стали слишком большими, чтобы профессор мог управлять ими эффективно. На мой взгляд 20 подчиненных это максимум - дальше начинается профанация, отмахивание и делегирование вместо руководства.
21. Однако большая группа позволяет профессору скрыть общую неэффективность. Кто-нибудь из десятка постдоков придумает и опубликует интересную вещь, а профессор свое имя со звездочкой подмахнет, даже если его вклад в статью стремится к нулю или был отрицательным.
22. Профессор всегда возьмет студента или постдока, у которых есть свои деньги, независимо от квалификации апликанта и от потребности профессора в еще одном сотруднике.
23. Людей берут на позиции, желая угодить их предыдущим профессорам, учитывая имя и рейтинг университета, где они учились.
24. Рост количества "вечных постдоков" тревожит. Наукой серьезно можно заниматься до 50 лет, я не знаю, чтобы кто-то делал научные открытия позже этого возраста.
25. Профессор должен сам делать эксперименты, иначе весь накопленный опыт за время аспирантуры и постдочества заменяется работой с бумагами, в которой у начинающих профессоров как раз никакого опыта нет.
26. Профессор спихивает на подчиненных скучную и рутинную работу и рад, что на полгода-год загрузил человека. Так у студентов начинает воспитываться отвращение к Науке.
27. Профессора получают зарплату выше средней, приносят минимум пользы для общества и при этом жалуются, что им не доплачивают.
28. Своими мобильными приложениями, петицией на грин-карту и даже жж-блогом я горжусь больше, чем своими научными статьями. Их прочитали больше людей, они больше изменили мир.
29. Ситуация с финансированием Академии в других странах обстоит еще хуже, чем в США. А если у саудитов денег много, то это временно.
30. Признавая необходимость денег для занятия Наукой, я призываю ученых искать их в собственном кошельке, а не в государственном, и тратить их с той же бережливостью, как тратят они свои собственные деньги.
31. Обманывают себя и остальных те, кто верят и говорят, что их исследования окажутся полезными через 50-100-200 лет. Меньше обманешься, если будешь верить, что выиграешь в лотерею или 10 раз подряд в рулетку.
32. Количество научных публикаций растет, качество подает. Растет число невоспроизводимых и статистически недостоверных результатов.
33. Современные ученые все больше скатываются в частности. Не потому что научное открытие стало сделать сложнее. Слишком много времени уходит на мышиную возню, а не на Науку.
34. Некоторых заносит в такие дебри, что даже ближайшие коллеги и эксперты не понимают, зачем этим заниматься. Но технически все верно, поэтому публикуются. Статья есть статья.
35. Налогоплательщики Техаса выделяют деньги на борьбу с раком. Их передают Николаоу на синтез маитотоксина. Он перебирается из Скрипса в Райс, потому что там больше платят.
36. Многие одержимы мыслью не открыть что-то новое, а сделать нечто, довольно очевидное, быстрее остальных. Если несколько групп одновременно выдают один и тот же результат, значит идея не была так уж оригинальна.
37. Деньги тратятся на конференции, хотя давно все вопросы можно обсудить по е-мейлу, Скайпу, в крайнем случае приехать лично, но в университет, а не в Шератон на Гавайях.
38. Куча грантовых денег тратится неэффективно на ненужное или переоцененное оборудование или софтвер только потому, что "деньги остались, надо потратить: если вернем - в следующий раз дадут меньше".
39. Размеры грантов в компьютерных науках, где ничего не нужно, кроме компов, и в химии, где с того же гранта покупается куча оборудования и реактивов, одинаковые. Потому постдоки-компьютерщики получают в 1,5 раза больше, чем химики, работая меньше. Это справедливо?
40. Технические, надуманные параметры, такие как импакт-факторы, индексы Хирша, рейтинги университетов подсчитываются на полном серьезе и применяются там, где они неприменимы.
41. Многие научные статьи закрыты. Ученым продают назад их же творения за несправедливо большие деньги.
42. И ученые продолжают отказываться от своих прав, поощряют жадность издателей, не наказывают их бойкотом, выкладыванием статей в открытый доступ.
43. Издательства приносят минимальную пользу в современную эпоху. Если Конгресс хочет потратить деньги на Науку, то он должен выкупить назад статьи и запретить копирайт на научную информацию, а не спонсировать издательства через университетские подписки.
44. Научная информация публикуется слишком медленно, учитывая возможности современных технологий. Или не публикуется вообще, оставаясь достоянием лабораторных журналов и "know-how" группы.
45. Открытое пост-рецензирование научных статей было бы лучше, чем существующее закрытое и затянутое пре-рецензирование ограниченным кругом лиц, которое все равно не спасает от ошибок, но усложняет их исправление после публикации.
46. Порядок авторов - техническая по сути вещь - становится важным. Оксюмороном "второй первый автор" никого не удивишь. Четвертым быть лучше, чем восьмым. Лучше ли?
47. Когда о такой ерунде пекутся студенты, мне смешно. Когда порядку авторов начинают придавать значение профессора и администраторы, мне грустно. Цветовая дифференциация штанов да и только.
48. Погоня за количеством статей приводит к излишнему дроблению результатов и прочему организационному шлаку. Типа бесчисленных обзоров на "горячие" темы, которые пишут ради еще одной публикации.
49. Большинство цитирований в статьях не на ту литература, которая была использована, а на свои предыдущие статьи, на банальности ("синтез пиридинов важен") и на то, чтобы не забыть никого из уважаемых коллег, работающих над тем же синтезом пиридинов.
50. Многим профессорам настолько важно попасть в престижный журнал, что они готовы жертвовать скоростью публикации данных и ждать очередного отлупа из Science, только затем, чтобы послать тот же манускрипт в Nature.
51. Медлительность с публикациями приводит к тому, что сырые данные охраняются как военная тайна. В редких случаях я могу отнестись к этой практике с пониманием, но чаще всего она тормозит развитие Науки.
52. Ни название журнала, ни число цитирований, ни число страниц не является мерой значимости статьи для Науки. Академия, наоборот, слишком печется о внешнем успехе.
53. Я еще понимаю, зачем студент или начинающий профессор стремится опубликоваться в крутом журнале. Но зачем это пожилому профессору, у которого этих JACS'ов уже 100 штук. Его новую работу прочтут, где бы они ни была опубликована.
54. Если результат опубликован в индексируемом (хотя бы Гуглом) месте в понятной форме (на английском языке), то Наука и История все расставят по местам, кто ученый, а кто академик.
55. Споры о приоритете и вкладе не красят ученых. Чаще всего это детский сад или сутяжничество, на которое смотреть противно.
56. Мне нравится высказывание древнеримского сенатора: «Я предпочитаю, чтобы вы спрашивали друг друга: «Почему не воздвигнут памятник Катону?», нежели недоумевали: «Зачем ему поставили памятник?»
57. Студентам и постдокам дается минимум полезной информации о возможных карьерных путях, о там как устроена грантовая система, Академия, прием на работу.
58. Вся информированность держится на устных преданиях, слухах и откровенной дезинформации.
59. Надежным способом найти позицию до сих пор остается только спамить всех подряд или попросить своего руководителя сделать звонок нужным людям.
60. Большинство ученых - консерваторы, когда речь заходит об изучении новых областей, переходе на новые технологии (с Word на TeX) или изменении Академии.
61. Персональные веб-страницы у многих профессоров сделаны ужасно, не обновляются, не содержат важной информации в структурированном виде.
62. Большинство ученых - расисты и сексисты: русские смеются над китайским акцентом и индийскими статьями, мужчины презрительно относятся к женщинам-ученым, а женщины-ученые - и к мужчинам, и к женщинам.
63. В США легальна дискриминация по гражданству. Информация о получении грин-карт для ученых от представителей университетов минимальна и полна ошибок.
64. За PhD грин-карту не дают, хотя по закону требования к PhD вполне совпадают с требованиями к EB2-NIW. Многие иностранцы остаются в Академии ради сохранения статуса, но это же псевдомотивация.
65. Профессора недовольны, когда у их иностранных подчиненных возникают проблемы с визами, разрешениями на работу и так далее, но ничего не делают, чтобы изменить эту ситуацию.
66. Многие профессора - злые люди, которым доставляет удовольствие троллинг и издевательство над студентами и вообще всеми, кто от них зависит.
67. Многие профессора плохо знают свой предмет, свою область, прикрываются старыми заслугами, заслугами своих студентов и постдоков или вообще непонятно откуда имеют незаслуженный авторитет.
68. Студентам и постдокам вбивается в голову рабское сознание, что вне Академии жизни нет, что стоит поссориться с руководителем, как не получишь ни рекомендательных писем, ни позиции и умрешь, работая кассиром в Таргете.
69. Мне кажется очень полезным, чтобы каждый аспирант провел хотя бы 3 месяца в другой лабе или компании в качестве интерна, чтобы лучше представлять мир за пределами собственной лабы. К сожалению, в химии это нетипично и получить помощь от профессоров в поиске интерншипа проблематично.
70. Требования профессоров работать в выходные, по праздникам, по ночам нарушают нормы этики и трудового законодательства. Хотя бы деньги за это платили или рассыпались в благодарностях. Так ведь нет.
71. Эффективность часто оценивается по числу часов, проведенных в лабе, по количеству, а не по качеству результатов. Неудивительно, что большинство студентов быстро выучивается создавать видимость тяжелой работы.
72. Академия не подразумевает отдыха. Если ты отдыхаешь несколько месяцев или лет (а для Науки такой отдых часто необходим), то ты лентяй, которого надо списывать со счетов. Другое дело, если ты 80 часов в неделю торчишь в лабе. Это хороший ученый, пусть он 60 часов из 80 пьет чай и сидит в фейсбуке.
73. Профессора создают в группе нездоровую конкуренцию и противостояние. Единственным противником ученого должна быть научная проблема, а не другие люди. Но кто из нас не испытывал страх перед очередной встречей с научным руководителем?
74. Сменить руководителя подчас настолько сложно, что студенты продолжают работать в группах, где они несчастны и непродуктивны.
75. Профессора считают, что если они были в аспирантуре идиотами, работавшими по 80 часов в неделю над ерундой, то и их студенты должны. И крайне обижаются, когда студенты отказываются быть идиотами и тратить всю свою молодость на ерунду.
76. Молодые беcтеньюрные профессора гонят студентов, чтобы быстрее получить результат, теньюред профессора часто безразличны к научным результатам и уже ничего не хотят.
77. Больше половины успеха зависит от проекта, а проекты студентам и постдокам назначают профессора.
78. Часто слабые студенты добиваются бóльших успехов благодаря везению с проектом, который работает, чем сильные студенты, которым не повезло с проектом.
79. Профессиональная и моральная обязанность профессора в том, чтобы преуспел каждый его студент. Это отличает хорошего руководителя от плохого.
80. Хороший профессор умеет развить сильные стороны даже у слабых студентов. No grad student or postdoc left behind.
81. Плохие профессора полагаются только на сильных студентов, которые уже имеют опыт и сами могут заниматься Наукой. Такими студентами и дурак может успешно руководить.
82. Профессора игнорируют роль проекта и считают, что студент тот хорош, у кого статей больше. И увеличивают неравенство, пробивая награды и стипендии для тех, у кого и так уже много публикаций, выступлений на конференциях и прочих плюшек.
83. Так богатые становятся богаче, а бедные беднее из-за случайности. Так и одним профессорам сваливается непропорционально много наград, грантов и позиций.
84. Они могут нанять еще больше студентов и постдоков, выбирать самых лучших, публиковаться в лучших журналах не потому, что их результаты лучше, а потому что они уже публиковались в подобных журналах и публиковались много.
85. Поменять проект самому студенту или постдоку сложно, так как проекты часто привязаны к грантам и узкой специализации профессора.
86. Если студент проявляет инициативу, то в случае удачи профессор охотно разделит с ним все награды, в случае неудачи - повесит на студента всех собак.
87. Профессора упорствуют в продолжении тупиковых проектов, особенно если могут продолжать находить на них деньги. В конце концов, у них проектов много, все что работает идет в плюс, а что не работает в минус не идет.
88. Для студента же или постдока на неработающем проекте это вопрос успешной или провальной карьеры, эйфории или душевной травмы от работы.
89. Все эти вещи вызывают в студентах и постдоках, которые их наблюдают, разочарование в Академии, которое они смешивают с разочарованием в Науке.
90. Давление со стороны руководства, требование результатов и примешивание в это дело денег приводит к возрастанию случаев фальсификаций, саботажей и мелких жульничеств в Академии.
91. За все проблемы в статье должен отвечать деньгами, карьерой и свободой тот, кто поставил звездочку напротив своего имени. Валить после этого вину на студентов недостойно ученого и взрослого человека. Даже если студенты виноваты.
92. Ученые - от студента до профессоров - пребывают на работе в депрессии из-за дедлайнов, страха неудачи и наказания. Занятие Наукой вместо удовольствия приносит страдания.
93. С признания проблем и ухода из Академии начинается путь к решению. Оставаться в Академии, тем более на руководящей должности, зная об этих проблемах, было бы для меня лицемерием.
94. Многие, кто уходят из Академии, уходят и из Науки. Потому что уходят слишком поздно, от отчаяния, а не от понимания сути вещей и процессов.
95. В отдельных областях (computer science) ситуация более радужная, но это временно. На любую проблему найдется исключение, но отдельным праведникам не спасти Академию.