Денди, Денди – как мы играли в Денди

Летом 1993 года на окончание первого класса наши родители подарили нам приставку «Денди», и лучшего подарка они выдумать не могли. В отличие от шагающих роботов, которые только и умели, что шагать, этот волшебный девайс открыл нам первое окошко в неисчерпаемый мир компьютерных игр. В комплекте с приставкой шли два турбо-джойстика. Сейчас мой брат педантично замечает, что это не джойстики («Где у них ‘стик’?»), но я не назвал их тогда ни геймпадами, ни игровыми контроллерами, поэтому буду звать их по детской памяти джойстиками – от слова «джой»:


Тогда мы и не знали, что наш “Dendy Junior” был тайваньским пиратским клоном довольно старой 8-битной японской приставки Famicom (известной в США как Nintendo Entertainment System – NES), которым новоявленные предприниматели, пользуясь появившейся свободой торговли (без лицензии), заполняли пустующую нишу игровых приставок. Мы с братом распаковали коробку со слонёнком в кепке и мотоциклистом и радостно извлекли стартовый картридж «12 в 1». Помню, как папа сказал: «Ну, двенадцать игр им на первое время хватит»:


Наш картридж был тёмно-жёлтый, но отыскать в интернете его изображение с тем же набором игр, я не могу. Игр оказалось не 12, а четыре. Как часто бывало, в таких пиратских сборниках (а существовали и бесстыдно рекламные картриджи «999 в 1») одни и те же игры повторялись с незначительными модификациями, вроде возможности начать с разных уровней. Первыми шагами на нашем денди-пути стали Galaxian – клон Space Invaders, который я прозвал «Клопы»; Battle City – всем известные «Танчики»; файтер Yie Ar Kung-Fu, где тщедушный «брюс ли» мочил противников в два раза его толще; и игра Popeye, в которой морячок убегал от бородатого дядьки, пока не съедал на краю экрана шпинат, и уже бородач улепётывал по всем палубам от нашего нашпинатившегося героя. Неудивительно, что нашей любимой игрой стала Battle City, в которую можно было играть вдвоём и где был редактор уровней. Мой брат создавал запутанные лабиринты, по которым враги никак не могли добраться до нашего штаба, а я – карты, состоящие из одних кустов:


Приставку мы подключили к цветному телевизору, стоявшему в «большой комнате» (на кухне был маленький, черно-белый). Мой брат припомнил, что он назывался «Садко», и я отыскал изображение очень похожей модели. Помню эти кнопки для переключения между восмью каналами, индикатор текущего канала и кнопку включения с красным кружком:


Этот телевизор ещё на исходе советского строя помог нам купить «друг семьи» Василий Васильевич, который был инвалидом войны, и до него очередь на приобретение цветного телевизора подошла быстрее. «Денди» продавали уже безо всяких очередей – были бы деньги. И с советским телевизором они вполне сработались. Разумеется, пока мы защищали штаб с орлом, изничтожая появляющиеся вражеские танки, никто не мог посмотреть ни футбол, ни «Санта-Барбару», но тогда мы старались не злоупотреблять оказанным нам доверием и играли в детское, дневное время после школы.

Кстати, наш второй картридж оказался спортивным. Capcom Barcelona '92 была о прошедшей летней олимпиаде, где можно было выбрать одну из 12 команд, включая C.I.S. (именно «Объединённая команда» спортсменов из бывших советских республик, выступавшая под флагом с олимпийскими кольцами, заняла на той олимпиаде первое место по медалям). В игре нужно было бегать (особенно быстро, если зажать кнопку Turbo), плавать (мы всегда тонули), поднимать штангу (она часто нас придавливала), прыгать в длину, в высоту, через козла (скорее, падать через козла), а параллельно шёл изматывающий марафонский забег, который наши спортсмены, стартовавшие излишне шустро, заканчивали пешком на последнем месте:


Но всё это были «ненастоящие» игры. Уверен, что приставки у многих ассоциируются с аркадными платформерами «вид сбоку»: иди слева направо и мочи всех, кто движется, пока они не замочили тебя. И наш следующий картридж оказался именно таким – Chip 'n Dale Rescue Rangers. Герои были нам знакомы из мультсериала «Чип и Дейл спешат на помощь», который показывали по телевизору. Просмотр мультиков от Диснея вечером в выходные – такое же яркое воспоминание о начале 90-х, как и игры на Денди:


В отличие от другой – сложной – игры, появившейся у нас в то же время, Tom and Jerry: The Ultimate Game of Cat and Mouse!, в которой управляешь мышонком Джерри, в «Чип и Дейла» можно было играть вдвоём: так и веселее, и проще. Мой брат, конечно, был Чипом на первом джойстике, а я Дейлом – на втором. Я отставал и сваливался в пропасть, из которой вылетал на воздушном шарике. Помню и карту уровней, обозначенных буквами, яркие локации (почему-то первым в голову приходит ресторан, а моему брату – фабрика игрушек), кидание во врагов ящиками и тяжёлыми яблоками. Сложность была как раз правильная для восьмилетних нас, но тогда мы эту игру так и не прошли. Доходили через топоры на конвейере до последнего босса Толстопуза и ему проигрывали:


В то время мы не читали по-английски и не могли понять, что болтают персонажи игр. Тем легче было с ними ассоциироваться, если мы знали их по фильмам или мультфильмам, даже если сюжет игры был совершенно другим. Одним из таких знакомых, почти родных персонажей, был Чёрный плащ, за чьими приключениями мы смотрели по телевизору, а потом на том же телевизоре пытались их воспроизвести. Первые три уровня мы запускали так часто, что научились уверенно их проходить. Но со следующими тремя тренировок было меньше, и в них мы валились:


Игра Darkwing Duck была на самом удачном нашем картридже. Он был пиратский «7:1», но все семь игр были разными, и во все мы немало поиграли. Мы никогда не были виртуозными геймерами, поэтому нет ничего удивительного, что мы не смогли пройти до конца довольно сложные «Чудеса на виражах» (TailSpin). Я «добил» их уже на компьютерном эмуляторе NES много лет спустя, потому что на нём можно было сохраняться и загружаться, пока не пройдёшь сложное место. На картриджах Денди сохранение не предусматривалось, и если приставка повисала из-за скачка напряжения, пока ты ходил обедать, весь накопленный прогресс стирался, и приходилось начинать с первого уровня:


Вместе с «Чёрным плащом» и «Чудесами на виражах» был RoboCop 3, где надо было стрелять панков, высовывавшихся из мусорных баков с гранатомётами, и забавная игра с необычным изометрическим видом Snake Rattle 'n' Roll. В детстве у нас не было шансов пройти её до конца, но мы любили вдвоём гонять красную и синюю змею по сюрреалистическому пейзажу, взятому словно из «Алисы в Зазеркалье», поедать разноцветные шарики, биться с огромной прыгающей ногой (Bigfoot), добавляющей монтипайтоновского абсурда, и сваливаться на шипы с криком: “A-a-a-r-r-r-g-h!”:


Вначале мы даже не могли понять, в чём цель игры, а потом до нас дошло, что змеи должны отъесть достаточно длинный хвост, чтобы на весах позвонить в звонок и открыть дверь на следующий уровень. На том же картридже была и ещё более запутанная игра Mickey Mousecapade и динамичные, но простоватые гонки-стрелялки на мотоцикле Seicross. Но главным фаворитом среди всей нашей семьи стала игра Magic Jewelry, которую мы называли «Цвета». В неё играли не только мы, но и наши родители:


Это была единственная игра из нашего детства, про которую мой брат не помнил, как она называлась. А потому что это был клон игры Columns на Sega, который на лицензионных NES никогда и не издавался. «Статуя Свободы» в Magic Jewelry была исключительно для красоты, как Храм Василия Блаженного в оригинальном «Тетрисе», чей геймплей она напоминала. Но вместо переворота фигур и составления линий, надо было перетасовывать цвета в фигурах, состоящих из трёх разноцветных шариков. Линия из трёх и более одинаковых цветов снималась, и шарики утрамбовывались сверху вниз. Новые фигуры спускались со всё возрастающей скоростью, и «стакан» рано или поздно переполнялся. Отдельным приколом было играть в «Цвета» на даче на чёрно-белом телевизоре – почувствуй себя дальтоником:


Удивительно, но на Денди почти не было неаркадных пазлов, таких как пасьянс «Косынка» или «Судоку». Считалось, что приставки – это для детей, а детям нужно не интеллектуальное перемещение цветных фишек или цифр по полю, а чтобы мультяшные персонажи бежали и всех стреляли. Такую возможность предоставляла нам известнейшая игра Contra, которую мы даже однажды прошли*, несмотря на её сложность, что говорит о количестве часов, потраченных на истребление прислужников инопланетян в джунглях (* - мой брат заявляет, что мы прошли её в модификации «с четвёртого уровня со spread guns») :


С «Контрой» уместилась авиационная стрелялка “1943: The Battle of Midway”, которую в Японии не все восприняли позитивно, потому что игрок, управляя американским самолётом, громил японскую авиацию и флот. Интересно, пропустили бы такую игру в СССР или перерисовали бы «под наших»? И вообще появилась бы «Денди», если бы СССР не распался, и какие на ней были бы игры:


И на том же картридже были две игры, которые мы часто перепроходили, – DuckTales 2, о которой речь будет ниже, и The Little Mermaid. «Русалочка» считалась девчачьей игрой, а мне нравилась – несложная и красочная:


Но таких удачных картриджей у нас было раз, два и обчёлся. Карманных денег нам тогда ещё не давали, поэтому покупали их мы вместе с родителями. Помню, в переходе в метро и в арках Московского универмага стояли столы, заваленные оранжево-жёлтыми картриджами, но так же помню, как однажды мы долго-долго в ДЛТ вместе с мамой не могли выбирали, что купить. У парня-продавца была своя приставка, подключённая к телевизору, на которой он запускал картриджи, но нас ничего не впечатляло. Чтобы не уходить с пустыми руками купили Bram Stoker's Dracula, и потом в эту страшную и сложную «Дракулу» играли очень мало:


Из игр, которые у нас были на отдельных картриджах ничего не скажу про малоизвестные Batman & Flash Monster in My Pocket и Castle of Dragon, а отмечу ещё только The Jungle Book про кидающегося бананами Маугли. Не самая простая игра, которую мы прошли, потому, наверно, что уже выросли как геймеры и личности к тому моменту, когда она у нас появилась:


Нам выпало расти в уникальное время: на 10 лет раньше не было никаких компьютерных игр, и дети гоняли во дворе банку, мечтая стать космонавтами; а сейчас можно скачать любую игру, и дети сидят в интернете, мечтая стать стримерами. У нас игры были, но в ограниченном количестве, потому почти каждая из них становилась событием. И если за картридж заплачено, появлялась моральная ответственность игру пройти. Ну, или хотя бы попытаться.

Картриджи мы не только покупали, но и менялись ими временно с одноклассниками, а чаще всего с Митей, нашим ровесником и сыном маминой подруги. Некоторые из самых запомнившихся игр были с тех «арендованных» картриджей. Например, Felix the Cat, который понравился нам намного больше прославленного Super Mario Bros. Кот Феликс тоже преодолевал сухопутные и подводные уровни, а ещё надводные и воздушные, в которых он в зависимости от продвинутости оружия летел то на зонтике, то на воздушном шаре, то на самолёте:


«Кота Феликса» мы прошли, хоть картридж брали обычно не дольше, чем на неделю (наверно, на каникулы), как и игру Double Dragon II: The Revengе, в которую можно было играть вдвоём. В Teenage Mutant Ninja Turtles мы играли много, но до конца не добрались. А вот в Jurassic Park или Lode Runner мы не врубились, что там нужно делать, и бросили в самом начале. В целом, чем проще была игра, тем больше в неё мы играли. Я никогда не любил изощрённую сложность и постоянные проигрыши – в Battletoads мы далеко не добирались. А подходящей для нас.игрой был Ice Climbers, где два «деда мороза» прыгают с молотками, чтобы добраться до самого верха, несмотря на сосульки и коварного белого медведя. Только сейчас я прочитал в Википедии, что это были мальчик по имени Попо и девочка Нана, которые хотят вернуть похищенные кондором овощи:


Готовя этот пост, мы с братом открыли список 1000+ игр на NES и сидели, вспоминали, во что мы играли. Front Line я помнил хорошо; Battletank – не помнил, и брату пришлось убеждать меня, что мы играли в этот симулятор танка; Dig Dug – не вспомнил бы, если бы не увидел скриншот; Excitebike – играл много, но если бы не список игр, в моей голове он бы не всплыл. А «синего мужика» Zen the Intergalactic Ninja я помнил, но не представлял, как эта игра называется и что она на экологическую тему. У Мити на картриджах из серии «1000 в 1» была игра, которую мы с его подачи называли «Два слоёных парня». А официальное её название – Nuts & Milk. Некий кусок желе по имени Milk убегает от другого куска по имени Nuts, собирая фрукты-овощи, чтобы воссоединиться со своей невестой по имени Yogurt:


А ещё у Мити мы брали световой пистолет. К приставкам любили придумывать дополнительные причиндалы, которые можно продать и создать иллюзию реалистичности. Из светового пистолета предполагалось палить прямо по кинескопу, но игр с ним было мало, все они были однообразными и быстро надоедали. Мне в память засел даже не классический Duck Hunt или полицейский Hogan’s Alley, а бандиты с Дикого Запада из игры Wild Gunman:


В те же годы мы смотрели телепередачу «Денди – Новая реальность», которую вёл Сергей Супонев. Передача была откровенно рекламная, что не мешало ей собирать лояльную аудиторию таких детей, как мы, которым своих игр не хватало. Всегда хотелось, чтобы ведущий поменьше болтал, а побольше показывал игры. В детстве они воспринимались как притягательные мультфильмы. Тем более, что кроме игр на Dendy и портативном Game Boy, показывали 16-битные приставки Sega Mega Drive и Super Nintendo, которые на фоне 8-битной Dendy казались шедеврами графики:


У нас на даче был друг Вова, у которого была Sega с этими самыми «крутыми» играми. Особенно запомнились Earthworm Jim, Light Crusader и Dune 2 (в которую мы потом наигрались на компьютере). Но самый необычный способ смотреть, как играют другие, обнаружился после покупки нового большого телевизора с пультом и возможностью настроить кучу каналов. В процессе настройки непонятным мне образом поймался сигнал от приставки Dendy кого-то из соседей. И мы по этому «каналу» любили смотреть, как неведомый геймер проходит Марио, Индиану Джонса, хоккей с монстрами и Samurai Pizza Cats. Такой неожиданный предшественник игровых стримеров, которых мой брат продолжает смотреть уже на твиче и ютубе:


Сейчас можно моментально найти идеальное прохождение почти любой игры. А в детстве, если хотелось узнать, что там дальше, приходилось садиться и пытаться самим перепрыгнуть особенно устрашающую пропасть. Поразительно, но я почти ничего не помню про учебный процесс в начальной школе, а вот из игр на Денди в голове засели отдельные уровни и боссы, с которыми мы бились. Может, потому что в школе мы уже всё знали и легко получали дежурные пятёрки, а игры, чей уровень был один и тот же и для второклассников, и для взрослых, представляли собой «настоящую», а не выдуманную учителем загадку. Наши умения оценивал не человек, а бездушный алгоритм, который не прощал глупости и ошибок. Это было познание мира, в котором мы не могли полагаться на учителей и родителей, и никакая другая игра не подтверждает этот тезис ярче, чем DuckTales 2:


Мы не играли в первую часть. Возможно, к лучшему, так как она была сложнее, на время и с более блёклой графикой. А DuckTales 2 идеально подошёл к нашим умениям и интересам. «Утиные истории» были, пожалуй, и нашим любимым диснеевским мультсериалом. Тогда я в силу возраста ассоциировал себя с утятами-племянниками, а сейчас вижу, насколько нам импонировал сам Скрудж Макдак. Так редко попадалась ролевая модель положительного капиталиста, который любит путешествовать и копить сокровища. У нас с братом тоже был сундук с разными монетками, который для нас сделал наш дедушка-столяр, а тётя-бухгалтер заложила основу нашей «коллекции», подарив наборы советских юбилейных рублей с городами и историческими деятелями. И я на прогулках любил подбирать всякую мелочь и тащить её в наш сундук. Так как рядом с нашим домом была гостиница для интуристов, попадались монетки из далёких стран. Или приехавшие из Тарту родственники, могли подкинуть ставшие исторической редкостью эстонские кроны.

Поэтому нам было понятно желание Скруджа Макдака отправиться за валяющимися прямо на земле сундуками с сокровищами на Ниагарский водопад, в замок в Шотландии, пиратский корабль в Бермудском треугольнике, египетские пирамиды и потерянный континент Му, который мы называли просто «Остров». Возможность сразу выбрать любой уровень, а не проходить их с первого в фиксированном порядке нам тоже очень нравилась. Надоело погибать в одном уровне – пробуешь другой. До сих пор помню, как Скрудж плавал на плотах, таскал бочонки, стрелял из пушек, ездил на вагонетках, пытаясь не попасть на шипы и не утонуть в зыбучих песках. Как со своей убийственной тросточкой он напрыгивал сверху на оживающие доспехи и прыгающие статуи, похожие на моаи с острова Пасхи, но с утиными клювами. И как забыть самого первого врага – зелёную лягушку с водопадов:


По пути Скрудж встречает других знакомых по мультику персонажей – своих внучатых племянников, которые давали ему советы; Зигзага Маккряка, который мог доставить его с середины уровня на базу; Винта Разболтайло, который модернизировал его трость до возможности пробивать неподдающиеся до этого блоки. А после того, как Скрудж побеждал всех пятерых боссов в каждом из уровней, его извечный противник, «шотландская утка» Флинтхарт Гломгольд похищал Поночку, и на корабле открывался финальный уровень, после прохождения которого показывался счастливый The End:


Но если бы DuckTales 2 ограничились линейным прохождением всех уровней, я бы не стал рассказывать об этой игре столь подробно. Её можно было пройти, но не открыть и половины всех секретов и секретиков. Как часто можно было видеть огромный сундук, но не представлять, как до него забраться, пока однажды, случайно оттолкнувшись от головы незадачливого врага, мы не попадали на верх стены (выше графической прорисовки уровня), по которой оказывалось возможным пройти в ранее недоступную локацию. Но самым главным секретом игры был поиск карты, указывающей на сокровище Фергуса Макдака, отца Скруджа:


В начале у Скруджа с племянниками был один кусочек, ещё один можно было купить за $1000000 в магазине после прохождения уровня, а ещё пять клочков были хитро запрятаны в каждом из уровней. Можно было проходить игру снова и снова и так и не найти ни одного из них. Обнаружение каждого нового кусочка карты становилось для нас огромным достижением. Я особенно горжусь взламыванием шифра в египетских пирамидах. Один из племянников говорит Скруджу, что нужно сделать, но на нашем картридже игра была на японском, поэтому выглядело это так:


На Денди нам не попадалось ни одной руссифицированной игры. Английского ни мы, ни наши родственники тогда не знали, но с ним в теории мог помочь большой синий «англо-советский» словарь, списанный из заводской библиотеки, и который тоже когда-то привезла нам тётя. Помню, как полез искать значение часто повторяемого в «Робокопе» слова “the”, ожидая, что это какое-то базовое слово вроде «и» или «в», а словарь выдал про это «тхе» на редкость запутанную статью. Английскому мы научимся через игры на компьютере:


А японско-русского словаря у нас под рукой не было, и шифр из ダックテイルズ2 (Dakku Teiruzu 2) пришлось взламывать интеллектуально, в стиле Ричарда Фейнмана или Роберта Лэнгдона («японский шифр с арабским твистом в древнеегипетском колорите», – как написал бы Дэн Браун). Тем более, что на «Острове» нам уже приходилось расставлять бочонки в согласии со цветовой схемой, изображённой рядом с племянником. Сейчас кажется: ну, что ещё могли означать пары чисел, кроме того, что надо нажать “1” три раза, “3” два раза и так далее. А тогда девятилетнему мне потребовалось умственное озарение, чтобы не нажимать их по одному разу в перечисленном порядке: 1, затем 3, снова 3 и так далее. Зато сколько радости доставило экспериментальное подтверждение, что моя гипотеза верна (в английской версии, кстати, шифр был записан словами – неизвестно, проще ли было бы его расшифровать):


Однако самым последним мы отыскали кусок карты не в пирамидах, а на корабле. Для этого потребовалось сделать другое наблюдение: когда Скрудж подходит вплотную к стене, за которой ничего нет, он оказывается на экране сбоку – справа или слева. Но если в стене есть скрытый проход, то экран продолжает центрироваться на Скрудже. И вместо того, чтобы показать всего пару клеток текстуры, нам показывают пол-экрана «стены». Хитрость с кораблём заключалась в том, что найдя секретный проход в одной из стен, не надо было останавливаться, а искать за секретным сундуком проход ко второму секрету. Но и это ещё была не карта – она находилась в третьей секретной комнате:


После сбора всей карты Скрудж и племянники обсуждали (всё теми же нечитаемыми японскими иероглифами), что сокровище Фергуса Макдака находится в подвале шотландского замка, рядом с которым открывался дополнительный секретный уровень. И после его прохождения наше изучение DuckTales 2 можно было объявить законченным:


***

А в 1996 году нам купили первый компьютер Pentium, и скоро Денди и игры на ней были заброшены. Её «золотой век» в нашей жизни составил всего три года. Потом уже наша племянница в своём детстве играла на ней в «Русалочку». Никто не помнит, чтобы приставку кому-то подарили или продали, поэтому и по сей день та Денди из 90-х валяется где-то в Питере вместе с картриджами. Но в Питере нет нас, чтобы её отыскать.

Экзамен по химии

Морозным выдался январь учебного года 2002/2003-го, когда общую и неорганическую химию на химическом факультете СПбГУ читали суровый профессор Суворов и халявный профессор Никольский. И всё искусство успешной сдачи экзамена, если верить устрашающим рассказам старшекурсников, сводилось к тому, как не попасть к первому и попасть ко второму. Я им верил и тем меньше хотел попасть к Суворову, что знал его только понаслышке. Нашему потоку общую химию в первом семестре читал Никольский.

Поясню ситуацию с потоками. Перед самым началом занятий наш первый курс разбили на четыре группы по 20–25 человек в каждой. Немногочисленных бакалавров, которые учились четыре года – на год меньше специалистов – я в расчёт не беру. Декан Корольков не тянул на Дамблдора, но зато заместитель декана по работе со студентами Николай Геннадьевич Суходолов по прозвищу «Дядя Коля - Друг Студентов» был вылитый Хагрид. Думаю, что именно он с другими работниками студотдела распределял нас по группам, и если уж он отправил меня в 3-ю группу, она обязана быть Рейвенкло. В эту же группу попал и Женя Ларионов, мой друг и сокомандник на международной олимпиаде школьников по химии. Вместе с 4-й группой мы образовывали второй поток, который каким-то боком считался физико-химическим.

Преподавателей мы тоже не выбирали. Лекции по общей химии нам читал Алексей Борисович Никольский, заведующий кафедрой неорганической химии и лабораторией координационных соединений. Прозвище у него было, разумеется, Никель, хотя он занимался комплексами рутения. Ему было под семьдесят лет, но меня поразило, что на лекции он приходил в синем спортивном костюме. Седоволосый, сухощавый, подтянутый, в характерных очках внешне он больше походил на физрука, чем на профессора химии, как я их тогда себе представлял. (Готовя этот пост, я прочитал интервью Никольского, где он, рассказывая о том, как заканчивал химфак ЛГУ по кафедре радиохимии в 1956 году, отмечал: «Многими видами спорта я занимался. Если начать с конца, это спортивный туризм. Это было очень серьезно на профессиональном уровне. Вплоть до участия в спасательных работах. Кроме этого, альпинизм, велосипед, лыжи, плаванье»):


Я уже знал, что его отцом был академик Борис Петрович Никольский – герой соцтруда, создатель ионообменной теории стеклянных электродов и участник советского плутониевого проекта. На химфаке СПбГУ его считали легендарной личностью, а его коричневым учебником по физической химии по прозвищу «кирпич» второкурсники с удовольствием пугали перваков. Алексей Борисович тоже написал учебник «Общая химия» в соавторстве с Суворовым. На первом курсе в факультетской библиотеке нам выдали его старое издание, но мне оно было не нужно: ещё школьником я купил в «Доме книге» новейшую синюю версию и проштудировал её, пока готовился к олимпиадам, отчего в моём сознании имена профессоров навечно соединились в двухголового Суворова–Никольского:


Да, инициалы у Суворова были те же, что и у прославленного полководца, но звали его не Александр Васильевич, а Андрей Владимирович. Был он ещё старше Никольского: закончил ЛГУ в 1953 году и так всю жизнь в нём и преподавал. Суворов заведовал лабораторией высокотемпературной химии (типичным названием для его статьи было «Термохимические характеристики образования некоторых аддуктов тетрахлорида титана как мера прочности донорно-акцепторной связи»), читал лекции первому потоку, который составляли 1-я и 2-я группы, и в отличие от Никольского носил пиджак и галстук:


Лекции по химии я ждал с нетерпением: я же поступил в университет изучать химию, а не физику, не математику и тем более не историю. Но если на первых лекциях я ещё держался, пытался внимательно слушать и записывать, что говорил Никольский, то к концу сентября мне стало откровенно скучно. В отличие от ушедших в прогул однокурсников я продолжал являться и высиживать первую пару, но в основном читал под партой художественную литературу, рисовал в конспекте чудиков и разглядывал многолетние наслоения студенческого художества на аудиторных столах, где среди разной похабщины выделялся большой круг с надписью «Кнопка сна. Держать лбом».

Мой интерес зажигался, когда Никольский начинал рассказывать о своей стажировке в Англии в 1960-е, а ещё запомнилось, как он однажды отвлёкся от темы лекции и поведал о новейшем открытии в области фиксации азота из воздуха с помощью комплексов молибдена по аналогии с природными ферментами нитрогеназами, за которые по его словам обязаны дать Нобелевскую премию (пока не дали). Но такие моменты были редкими вспышками среди тягомотины общей химии. Мою апатию можно было списать на то, что как олимпиадник я уже знал весь преподаваемый материал, но и мои менее начитанные однокурсники не были в восторге от Никеля.

Через несколько лет после нашего выпуска студенты химфака создали газету «Химператор», где наделал скандала рейтинг преподавателей. В российских университетах не было принято, чтобы студенты оценивали профессоров. Все профессора были по определению профессиональные и хорошие. А тут вышло, что Суворов попал на 37-е место из 58, а Никольский – вообще на 50-е. Не одному мне его лекции показались усыпляющими. И вроде добрый, знающий дядька, но не всем дано интересно рассказывать. Тот же «Химператор» эпиграфом к одной из своих страниц поставил следующее высказывание Никольского: «На пальцах одной руки сосчитаем шесть».

Собирание перлов преподов было отдельным развлечением. Когда я учился, любовью и популярностью у студентов пользовался сайт Амина (его создатель Миша Егармин был на два года старше меня). В первую очередь потому что там можно было найти готовые примеры лабораторных отчётов, где оставалось только поменять имя на своё. Но вспомнил я его в связи с тем, что там размещались советы и истории о сдаче экзаменов, ну, и перлы преподов. Сайт давно перестал работать, но Internet Archive сохранил для потомков приписываемую Никольскому абсурдную с химической точки зрения фразу «В Токио воду хлорируют озоном». Суворов же характеризовался афоризмом «Тут кончается логика, и начинается химия», не предвещавшим ничего хорошего для выбравших сдавать ему экзамен студентов. «Химператор» выбрал из наследия Суворова ещё более меткую цитату: «Самое интересное – это когда что-нибудь взрывается».

Демонстрационные опыты были самой замечательной частью лекций. Показывал их не Никель, который только давал объяснения происходящим реакциям, а строгая и молчаливая женщина-лаборант (я уже забыл её имя; сейчас подсмотрел на сайте факультета – ведущий инженер Федоренко Надежда Павловна). Когда сжигали фосфор в огромном стеклянном сосуде, наполненном кислородом, или что-нибудь взрывали в высоком цилиндре, внимание аудитории было обеспечено. Колебательная реакция, в которой цвет раствора периодически менялся с бесцветного на синий и обратно, требовала особо тщательной подготовки и не всегда удавалась с первого раза. А «слоновья зубная паста», а «фараоновы змеи», «вулкан» из бихромата аммония, наконец:


Сейчас все эти опыты, с объяснениями и без, можно найти на ютубе, но осенью 2002 года они были ярким пятном в череде блёклых общехимических лекций. А семестр тем временем катился к концу. Приближалась первая сессия, где мне впервые предстояло сдавать профессорам устные экзамены. В университет я поступил без экзаменов, по диплому всероссийской олимпиады. И чем реже блистало петергофское солнышко, короче становился день и прохладнее воздух, тем жаднее расспрашивал я знакомых по олимпиадам второкурсников (а порой и третьекурсников) об их опыте сдачи экзаменов: кто валит, кто халявщик, как готовиться, на что обратить внимание, многих ли отчислят после первой сессии.

С общей химией советы и инструкции были кристально ясными. Суворов и Никольский принимают экзамен у каждой группы вместе, но Никольский приезжает первым, открывает аудиторию, раскладывает билеты, даёт студентам подготовиться, а Суворов подтягивается ближе к 11 часам. И если не щёлкать носом и пойти в числе первых, то реально сдать экзамен доброму дедушке Никольскому ещё до того, как заявится более требовательный Суворов. В моей голове созрел хитрый план.

В день экзамена (согласно выписке из учебной карточки, это была пятница, 10 января), я встал ни свет, ни заря. Неоткуда взяться заре в Питере в 6 утра в начале января, когда рассветает только в 10 утра, а в 4 вечера уже темнеет. Как назло та зима первой сессии оказалась на редкость морозной. Я нашёл в интернете архив погоды с табличкой температур, но перед моими глазами всплывает заоконный термометр с коротким красным спиртовым столбиком на отметке –30 ºC, и вспоминается ветер, щиплющий до красноты щёки, про который американцы говорят, что «–30 º чувствуются как –40 º» (–40 ºC, между прочим, равны –40 ºF, но в США я такой погоды не испытывал):


В старой эпичной серии постов об электричках я писал, что то была самая ранняя электричка с «Ленинского проспекта», на которой я когда-либо ездил в универ за всё время учёбы. Естественно-научные факультеты СПбГУ располагались в Петергофе, пригороде Петербурга, где было ещё холоднее. Дорога до химфака занимала у меня час с небольшим, но многие студенты и преподаватели добирались туда два часа и дольше:


Тем удивительнее было встретить мне в электричке своего однокурсника, который тоже уже всё разузнал об особенностях сдачи неорганики и собирался сдавать её непременно Никольскому. Я уже не помню, кто именно это был, но вполне вероятно, что Сергей Мясников, пусть будет он. Когда мы докатили до станции «Университет» и по темноте и скрипучему снежку добрались до серой бетонной коробки химфака, оказалось, что «не только нас поднял в несусветную рань сладкий запах халявы». Некоторые из наших одногруппников не только заявилась к аудитории, где должна была состояться экзаменационная экзекуция, раньше нас, но и составили список, кто пойдёт тянуть билеты первым. Мы с Сергеем в той очереди оказались шестым и седьмым.

Тревога моя возросла: успеем ли мы пройти до появления Суворова, или наш ранний подъём и марш-бросок на химфак окажутся напрасными. Я успокаивал себя тем, что у меня в зачётке уже было два «отл.» Ещё до Нового года я получил от Ильина «автомат» по истории, которую официально нам предстояло сдавать 23 января. Впоследствии проставление «автоматов» в зачётку до даты экзамена запретили. А 4 января я сдал вышку (то есть высшую математику) Кузьмичу, о котором я уже писал воспоминания. Сдачу экзаменов в государственные праздники потом тоже запретили, что привело к уплотнению сессии и сокращению времени на подготовку между экзаменами.

Как отличник и олимпиадник, я должен был готов ответить любой билет любому экзаменатору, но подленький голосок в моей голове твердил: «Лишь бы не к Суворову, только бы не к Суворову». Намного спокойнее сдавать тому, кого хоть немного знаешь. Никольский был свой и безопасный, а Суворов – чужой и непредсказуемый. Помимо лекций по общей химии были ещё семинары и лабораторные, которые у нашей группы вела Нина Владимировна Иванова, но экзамены она не принимала. Профессора считали, что справятся со студентами без дополнительных помощников с кафедры.

Стрелка часов достигла десяти, экзамену давно полагалось начаться, а Никольского всё не было. Беспокойные студенты в тягостном предчувствии столпились перед закрытой дверью аудитории. И тут, к всеобщему удивлению и разочарованию, со стороны лестничного пролёта появился не кто иной, как Андрей Владимирович Суворов. Раскрасневшийся от мороза и быстрой ходьбы, с всклокоченными седыми волосами он выглядел, будто только что перешёл через Альпы и готовится штурмовать Измаил.

Пока профессор открывал дверь, по отпрянувшей во все стороны толпе обречённых студиозусов прокатилось известие, что Никольский заболел, и Суворову пришлось приехать раньше, чем он собирался. Вдвоём с Никольским они взяли бы каждый по 12 человек и в четыре руки управились бы часа за три, а теперь ему предстояло целый день принимать экзамен одному. Ни у кого не возникла мысль, что Суворов по-быстрому расставит всем пятёрки и отпустит с миром. Все гадали исключительно о том, как быстро и жёстко Суворов начнёт нас выносить.

Как говорил его однофамилец-полководец: «Испуган – наполовину побеждён». Желающие сдавать первыми испарились. Столь тщательно составлявшийся и оберегавшийся список был забыт. Все отказывались от своих мест в очереди. Не удивлюсь, если кто-то засобирался свалить домой на ближайшей электричке: если шансов нет, то зачем тратить время – своё и экзаменатора. Не проще ли сразу согласиться прийти к Никелю на пересдачу. Другие же, рассудив, что шпаргалка – дура, а конспект – молодец, запихивали под свитер бумажную «броню» против билетов, которые Суворов раскладывал на столе. Но никто не решался зайти в роковую аудиторию.

Если вы подумали, что я, как Андрей Болконский на поле Аустерлица первым бросился на экзаменационную амбразуру, всех спас и потому решил рассказать эту историю, то вы ошибаетесь. У нас здесь не Гриффиндор. Обстоятельства несколько изменились, но если меня записали в очередь седьмым, я не собирался идти первым. Только позже я проникнусь мудростью, что скучно на лекции – весело на сессии, и буду почти всегда тянуть билеты первым. А в тот момент, если бы вы спросили меня, почему никто не сдаёт экзамен Андрею Владимировичу, я бы ответил, что до первой оценки нельзя, ждём-с.

Но ждать бесконечно тоже было нельзя. Вспоминается байка, которую рассказал мне мой брат, который тоже учился в СПбГУ, но на факультете ПМ-ПУ (прикладной математики – процессов управления). Их курс тоже был разделён на два потока: петербургский, в котором учился мой брат, и петергофский, в котором оказались студенты, жившие в общежитии. Математический анализ у петергофского потока вёл некий профессор Александров, отличавшийся крутым нравом. И вот пришла одна из групп на экзамен, и каждый боялся первым сдавать матан страшному Александрову. Профессор сидел-сидел, ждал-ждал, посматривал на часы. Когда от начала экзамена прошло полчаса, но никто так и не решился взять билет, он тихонько вышел из аудитории и сдал в студотдел ведомость о том, что вся группа провалилась и он всех отправляет на пересдачу.

Я не знаю, сколько бы выждал Суворов, если бы из общаги не заявился Коля Плотников. Он думал, что опоздал на экзамен, не знал ни о каких списках и, кажется, не заботился о том, что Никольский не приехал. Полный решительности Коля проследовал в аудиторию и, как мне вспоминается, очень быстро вышел к нам. Все принялись расспрашивать его, что было в билете и какая оценка.

Коля с присущей ему скромностью отвечал, что Суворов спросил у него что-то про кинетику, сильно не мучил и поставил пять. Воодушевлённые студенты решили, что надо сдавать экзамен, пока профессор не очень устал и пребывает в хорошем настроении, и образовали новую очередь. Я уже было собирался идти тянуть билет, как от Суворова вышел Женя Ларионов, вместе с которым мы прошли все олимпиады, и когда я услышал, что он получил четыре, я снова оказался испуган и взволнован и решил, что экзаменоваться ещё рано и надо расспросить Женю о том, что пошло не так.

Существовало мнение, что университетские профессора не любят олимпиадников. Мол, олимпиадники зазнаются, думают, что всё знают, а обучение в университете и устная сдача экзаменов существенно отличаются от школьных олимпиад. В некоторых случаях это наблюдение справедливо. Через два года после нас на химфак поступил олимпиадник по прозвищу Птица, который тоже учился в химическом кружке и брал дипломы всероссийской олимпиады. Он был умный парень, но забил на всё, кроме химии, насколько я помню, не смог даже сдать все зачёты, требуемые для допуска к первой сессии, и был вынужден перевестись в другой вуз.

Только позже я узнал, что Суворов активно участвовал в развитии школьных олимпиад в 1960–1990-е годы, и кому-кому, а олимпиадникам его бояться было нечего. Но в тот январский день я пошёл ему сдаваться только после того, как накопил значительную статистику оценок своих одногруппников, и понял, что бессмысленно и дальше откладывать неизбежное. Я зашёл в аудиторию и вытащил билет.

Если вы сдавали русский экзамен – устный и по билетам – то знаете, что он представляет собой лотерею. Преподаватели думают, что все билеты эквивалентны, но среди них есть как халявные, так и гробы. Результат экзамена зависит от того, кому ты его сдаёшь, насколько хорошо тебя знает препод, насколько он въедлив, насколько устал, насколько представительно или подозрительно ты выглядишь, насколько подвешен твой язык и разборчив почерк, насколько ты готов к случайным допам (дополнительным вопросам). На этом фоне письменные американские экзамены с одинаковыми для всех заданиями кажутся менее рандомными и более честными. Правда, американские преподаватели часто оценивают не абсолютные знания студентов, а в сравнении с их одноклассниками: как если бы у Суворова на нашу группу было фиксировано 5 пятёрок, 5 четвёрок, 5 троек – а остальных на пересдачу. Эту систему, когда отличников ненавидят за то, что они поднимают планку для всех, я тоже считаю несправедливой и написал о ней художественный рассказ «Оценки по кривой».

Какой билет попался мне 10 января 2003 года? У меня, конечно, хорошая память, но не настолько. В целом, любой экзамен – это проверка памяти. А пост-воспоминание об университетских экзаменах становится метаэкзаменом для моей памяти. Я вытянул мысленный билет рассказать о том, как сдавал общую химию, потому что думал, что это был самый первый экзамен первой сессии, но оказалось, что до неё мы сдавали математику. Минус балл моей памяти. «Уже не пять». Что же я отвечал Суворову? Модель строения атома Бора? Свойства то ли хрома, то ли кобальта? Или это было во втором семестре, в летней сессии? Вопросов в билете было три или всего два? Как часто я жалел, что не вёл блог в студенческие дни. Принцип «сдал – забыл», к сожалению, применим не только к экзаменам.

К счастью, в недрах моего компьютера отыскалась «шпаргалка». Записи, которые я сделал спустя не 23 года, а через 6 лет после того экзамена:

Я сдавал общую химию Суворову (Никольского не было). Зашел где-то в середине, уже зная результаты некоторых коллег. Билет попался по геометрии молекул, кинетике реакций и химии пероксида водорода. Последнего в лекциях не было. Но я на лекции и не полагался, так как при подготовке к школьным олимпиадам мы и не такие вещи изучали. Исписал двойной лист: каждый вопрос с новой страницы. Как закончил, сразу пошел отвечать, чтобы не сидеть, маясь дурью, благо только что передо мной ответил Костя Королев, получил «хорошо», но с уравнением Шредингера и мне пришлось бы несладко. Сел отвечать. Как всегда начал рассказывать сам. Андрей Владимирович сидит и смотрит в противоположную сторону. День солнечный, морозный. Времени уже полтретьего. Половина студентов прошла. Принимает один. Накопилась усталость. Я не уверен, что он меня слушает, однако продолжаю говорить. Конец первого вопроса. Интересуюсь у Суворова, можно ли переходить дальше. Он кивает. Рассказываю второй вопрос. Экзаменатор берет мой листок, пролистывает третий вопрос. Задает какой-то общий доп, я отвечаю, он открывает зачетку и ставит «отлично». Я благодарю Андрея Владимировича, забираю свой рюкзак и выхожу в коридор. Меня обступают однокурсники: «Как сдал? Какие допы спрашивает?» Показываю зачетку не без чувства гордости и превосходства. Дарю кому-то листок со своим ответом (пусть на пересдаче пригодится). Спускаюсь в Зимний сад. Страшно доволен, что сдал Суворову, так как Никольский считается халявой.

Повезло мне тогда с билетом. Я и сейчас без подготовки ответил бы про геометрию молекул, кинетику и пероксид водорода, если не на пять, то на четыре точно.

Ах, Зимний сад химфака! Студенческий рай. Доведётся ли мне ещё раз вернуться в него. Из раствора памяти выкристаллизовывается короткий январский день. Полтретьего, а солнце уже склонилось настолько, что светит прямо через окно с ледяными узорами. Я сижу и готовлюсь отвечать билет. Рядом склонились над своими записями мои однокурсники. Но сейчас мне уже не так интересны студенты, которые думают, что в жизни нет ничего важнее экзаменов и препод – лишь досадное препятствие на пути к заветной пятёрке, как интересен профессор, который знает, что оценки ничего не значат. Вот он сидит, уставший от многочасового заслушивания про уравнения Шрёдингера и свойства пероксида водорода. О чём он думает? Завидует молодости, у которой все свершения ещё впереди? Ужасается, какие балбесы идут ему на смену? Огорчается, что плохо сделал свою работу, не так и не то рассказал в лекциях, и будущие химики плавают в базовых понятиях, с трудом получая троечку? Скучает, механически отвешивая привычное число отл., хор. и удовл.? Работа как работа: кто-то мешки таскает, кто-то водит маршрутки, а кто-то принимает экзамен по общей химии.

В июне 2003-го я сдал уже Никольскому второй экзамен по неорганической химии, оценка за который шла в диплом в графу «20. Общая и неорганическая химия. Общее количество часов: 237». Как жаль, что я не сфотографировал свою зачётку с автографами Суворова–Никольского перед тем, как сдал её в конце пятого курса в студотдел. Хранится ли она до сих пор в каком-нибудь архиве или давно сдана в макулатуру? Приходится довольствоваться фотокопией учебной карточки, которую я сделал, подготавливая документы для поступления в аспирантуру:


Ещё на советском ЛГУшном бланке. Нет, «Чл. ВЛКСМ» я побывать не успел, даже пионером не был, но все экзамены сдал на отлично. Здесь никакой интриги и спойлеров:


У Коли Плотникова, кстати, тоже средний балл был 5,00. Он закончил кафедру физической химии, потом аспирантуру в Лос-Анджелесе и сейчас работает «компьютейшн кемистом» в Сан-Диего. Женя Ларионов сдал в июне неорганику на пять, закончил кафедру ФОХ (физической органической химии), аспирантуру в Мюнхене и работает в Германии в химической индустрии. Воспоминаниями об экзамене дали мне повод им написать, узнать, как у них дела. Наши профессора были бы довольны, что мои однокурсники работают по специальности, а не играют в бисер, как я.

***

Мне стало интересно поискать, есть ли в интернете другие воспоминания о том, как другие студенты сдавали экзамен Суворову или Никольскому. Сколько их было за эти-то годы. Вместо этого нашёл пост памяти Суворова Андрея Владимировича (1931–2026), скончавшегося в марте этого года на 95-м году жизни.

А Никольский, судя по всему, до сих пор жив. О нём даже есть краткая статья в Википедии. Этой осенью ему исполнится 92 года. Крепкие старики нас учили. Не без интереса я прочитал его воспоминания об эвакуации сотрудников университета с семьями из Ленинграда в Елабугу в 1941 году, о его научном руководителе, прошедшем сталинские лагеря, критику переноса химфака в восьмидесятые годы в Петергоф, «на цыганское болото», и сетования, что многие выпускники после развала СССР стали уезжать на Запад. Про экзамены Никольский ничего не пишет, но учебник, написанный им в соавторстве с Суворовым, считает главным достижением, которое останется и после них.

Эх, не мне надо бы писать воспоминания о химфаке. Я никогда не отмывал проездной на электричку и даже ни разу не напивался на День Химика. Если на фоне титанов-академиков прошлого биографии Суворова и Никольского кажутся заурядными, что говорить про наше поколение. Но задача студента на экзамене не сделать научное открытие, а заполнить бумагу правдоподобными формулами, что я и попытался сделать в этом посте. Оценку моим воспоминаниям, неизбежно неполным и драматизированным, ставьте вы, друзья-читатели. Если зачёт, могу потом ещё что-нибудь весёлое из университетской жизни повспоминать.

Заплатили за рент 200k

Один из кандидатов в президенты предложил ограничить рент 30% от дохода. Но шансов победить у него нет, так что можете не мечтать, как снимете пентхаус на Манхэттане, будете платить за него треть своего дохода, а остальное вам будет компенсировать государство. Но я задумался: а какой процент от доходов платим за жилье мы? Сумма всегда была существенной, но я никогда не высчитывал до цента, можем ли мы себе ее позволить. Это магическое число в 30% от дохода “грязными” часто фигурирует при съеме жилья и взятии ипотеки. Поэтому из чистого любопытства я откопал старые налоговые декларации и лизы и стал считать.

Когда мы с братом прибыли в Питтсбург в 2007 году, мы плохо представляли, какое жилье нам нужно, поэтому сняли 2-bedroom apartment, за который приходилось отдавать примерно 33% от наших аспирантских стипендий.

Через два года у нас появилась машина и желание иметь выделенное парковочное место. Мы переехали в 1-bedroom, зато намного ближе к университету. И стали платить за него всего 23-28%. Рент медленно рос, но и росли наши доходы. Я тогда вообще не интересовался налогами. Декларации мы заполняли на основе присланных нам W-2 и 1042-S, используя программу, которую предоставлял университет. И я не пытался разобраться, почему, например, при федеральных доходах в 14k, только 7k у меня считаются доходами в Пенсильвании для пенсильванских и питтсбургских налогов, а у брата – 11k из 14k.

Наступил 2012 год. Я отправился постдочить в Беркли и снял там студию. Как показывают мои расчеты, за нее я отдал 49% моего “грязного” дохода за тот год. И это еще был минимум цен на недвижимость в Bay Area, самое дно кризиса. Уже через 3 года за те же деньги в Беркли нельзя было и комнату снять. Аспиранты выживали исключительно за счет того, что селились вместе. Как мы с братом до того и делали. Но сейчас брат продолжил снимать нашу питтсбургскую квартиру уже на свою одну зарплату, соответственно в процентном отношении расход удвоился. В общем, в 2012 году мы отдали за рент 46% “грязных” доходов (52% от “чистых”), и это был дополнительный аргумент, чтобы мне бросить науку и вернуться жить с братом.

В 2013 году мы отдали за рент 28%. С одной стороны брат стал постдоком и стал получать больше. С другой стороны я вообще ничего не получил, так как наши первые приложения не были удачными. Мы переехали в Солт-Лейк-Сити, где аренда стала чуть больше, чем в Питтсбурге, но это было новое жилье, со стиралкой и сушилкой, парковка и интернет были включены в ренту.

В 2014-2015 годах наши расходы на рент достигли минимума – 11-14%. Брат в дешевой Юте получал постдоком значительно больше, чем я получал постдоком в дорогой Калифорнии. Приложения начали приносить нормальные деньги. Но потому брат и ушел из постдоков летом 2015 года. Если бы он продолжал работать, то рента составила бы не более 10% от наших доходов.

И вот тут нас потянуло переезжать, изучать другие города. Мы перебрались в Сиэтл, где рент оказался в два раза больше, чем в СЛС. Доходы от приложений росли медленно. Других доходов у нас не было. Поэтому за рент мы стали отдавать 24-25%. И только в 2018 году, когда эппы стали приносить существенно больше, мы снова вернулись к 12% от “грязных” доходов на рент. 2019 год еще не закончился, поэтому я не стал считать, но будет примерно столько же.

В процессе составления этой таблички я узнал еще одно число, которое никогда ранее не пытался посчитать. За все годы аспирантуры нам с братом Университет Питтсбурга выплатил порядка 230k. А постдоками мы заработали 180k. Конечно, это не столько чистые стипендии, сколько зарплата за работу преподавателями и исследователями. Я сомневаюсь, что в России кто-нибудь вложил бы $410k в наше научное образование. И это я считаю только те деньги, которые пришли нам на счет, без учета graduate tuition, медицинской страховки, бесплатного проезда на общественном транспорте. А еще считается, что в США аспирантам платят сильно ниже рынка (что правда), что же тогда ожидать от российской науки.

За годы аспирантуры и постдочества мы заплатили всего 48k налогов из этой суммы, то есть около 12%. С самостоятельным бизнесом ситуация совсем другая: и социальные налоги надо все самому платить, и медицинскую страховку самому покупать, да и сам налог прогрессивный. Отсюда рост моих консервативных настроений. Спасибо еще, что Трамп с респами понизили налоги для мелких бизнесменов, и за 2018 год мы заработали больше, чем за 2017-й, а заплатили всего 26% налогов вместо 32%.

За 2013-2018 годы мы заплатили 153k налогов с доходов от мобильных приложений. Все еще меньше вернули государству, чем получили в аспирантуре и на постдоке. Итого за 11,5 лет налогов заплачено 200k. И за рент заплачено 200k. (Как некоторые любят сказать: можно было бы дом купить, а не платить “деду лысому”. Но за 200k ни в Беркли, ни в Сиэтле дом не купить. В СЛС проблематично. В Питтсбурге можно, но я в таком районе жить не захочу). А получено было 950k. 950 - 200 - 200 = 550k.

– Где 300k, я знаю, – сказал мой брат, когда я познакомил его с моими расчетами. – А где еще 250k?
– Проели, – ответил я, вздохнув.

Ну, потратили на продукты и рестораны в том числе. Однако машина, компьютеры, палатки – все это было куплено на эти 250k. (Мы в США приехали с 10k). Все походы в оперу, поездки по национальным паркам входят в эту сумму. Если прикинуть, что это на двоих и за 11,5 лет, то весьма скромно мы жили. Но вот хорошая квартира в удобном месте – это всегда было святое. На ренте мы никогда не экономили.

Контрольные по ФОХ

Nature/Nurture, курица или яйцо – задумался я на днях о похожей проблеме: это потому, что я много решал задач и хорошо выступал на олимпиадах, я продолжал и в будущем успешно участвовать в подобных интеллектуальных соревнованиях на время; или у меня от природы повернуты мозги в эту сторону, и благодаря этим повернутым мозгам я мог и в олимпиадах побеждать (в отличие от своего брата, у которого мозги повернуты в другую сторону), и потом легко готовиться и сдавать экзамены? Рассмотрим Case Study #1: контрольные по ФОХ.


Осень 2005 года. Я начинаю четвертый курс на химфаке СПбГУ. В конце третьего курса мы распределились по кафедрам, и у нас наконец-то есть более специализированные предметы. “Физическую органическую химию” я беру (да, беру, хотя в СПбГУ у нас не было выбора: что в расписание поставили, то и брали) вместе с другими четверокурсниками “органического куста”, куда входят кафедры органики, собственно ФОХа, моя ХПС (химия природных соединений) и ВМС (высокомолекулярные соединения). Курс ведет доцент кафедры ФОХ Никифоров Владимир Александрович, который потом будет рецензентом моей дипломной работы.

Ему около 40 лет, и он строит курс с “западными” элементами – читает лекции со слайдами PowerPoint (на которых я неизменно засыпаю – вот это тоже что: лень или потребность в бóльшем потоке информации на генетическом уровне?), упоминает современные исследования (из его лекций я узнаю о Soai reaction, уникальность которой до сих будоражит мой ум) и проводит письменные контрольные, которые очень сильно напоминают американские midterm exams. После органики на третьем курсе, которую престарелый лектор читал нам по учебнику 1971 года (советский перевод с американского учебника 60-х), без упоминания палладиевых сочетаний, ФОХ кажется нереально крутым и актуальным предметом (все эти выученные механизмы и уравнения Гаммета позволят мне легко получить ‘A’ по Physical Organic Chemistry классу в Питтсбурге).



Контрольных по ФОХ было четыре (или все же три?), каждая на целую пару. Даже удивительно, как мы успели их написать за один семестр. Надо же еще материал выучить, прежде чем задачки решать. Состояла каждая из 10 задачек на уровне “расставить вещества по степени кислотности и объяснить почему”. Я был уверен, что по каждой контрольной максимум можно было получить 100 баллов, но фотографии показывают, что в третьей явно максимум был 150. Если набирал определенное число баллов по результатам четырех, то получал “отлично” автоматом, без экзамена. Ограничений на число “автоматов” не было: хоть все 30 человек бы получили, и экзамен можно было бы не проводить. Но традиционно “автомат” получали только 4-5 лучших.


Вверху я разместил список результатов после двух контрольных. Вот это уже не по-американски: в США знаешь только свои оценки. Если что-то в Pitt онлайн и выкладывали, то шифровали кодами, имена открыто не писали. Мне казалось, что я сфотографировал все четыре списка, но вот оказывается, что только два – после второй и после третьей:


Вверху – 4 олимпиадника. Про Женю Ларионова я уже упоминал в посте об олимпиадах, с Андреем Борзенко я последний раз виделся в прошлом мае в Ванкувере. На Всероссийскую олимпиаду в Новгороде в 11 классе с нами еще ездил Сергей Мясников, который тут не на самом верху, но он всегда был пофигист и прагматик, после СПбГУ он не поехал в Германии-Канады делать PhD, а пошел сразу работать тестировщиком софта.

Костя Королев – тоже олимпиадник, но на год нас старше. Я как-то никогда не обсуждал с ним его олимпиадное прошлое, но слышал слухи, что выступал он всегда очень непредсказуемо: то решит все и обгонит всех на городе, а потом на России не может решить ни одной задачки. Якобы поэтому он и остался после первого курса универа “на второй год”, зато потом с нами учился на отлично. Но, кстати, даже по его результатам на этих контрольных видно, что он первую написал сильно лучше всех, вторую – весьма средне, третью – снова в лидерах. Ничего, работает сейчас в Питере заместителем генерального директора и вполне по специальности.

Вот существование таких людей для меня – аргумент в пользу того, что успехи в олимпиадах/контрольных все же это частично nature. Саша Манойлов – тоже хороший тому пример. Если он собирался, то решал все не хуже меня, а диплом у него был лучше, чем у нас всех. А если не собирался, то решал или сдавал экзамены сильно хуже своего реального уровня. Но вот тоже успешно устроился в индустрии в Швеции. О том, что олимпиадные результаты или студенческие оценки плохо коррелируют с дальнейшей карьерой, я уже писал. Вот Петя Ледин – мой коллега по ХПС и поездке в Боулинг Грин. По контрольным он далеко не вверху, но это не помешает ему опубликовать статьи в JACS и работать по специальности (в отличие от меня) в соседнем Орегона – с ним и его семьей мы совсем недавно виделись в Сиэтле.

Интересно, кстати, кто из этих 30 человек уехал. Я не про всех знаю и гуглить, как я делал с питтсбургскими одноклассниками не хочу. Знаю, что Костя Трошин и Ксения Бойко в Германии, Аня Алексеева в Италии, Кирилл Хистяев работает в Вay Аrea программистом в Гугле, Ваня Крылов где-то там же географически, но все же ближе к химии. Да и сам Никифоров с 2014 года работает не в СПбГУ, а в Норвегии, изучает методами ФОХ, насколько загадили океан химикатами.


Помню, как собрал он нас “автоматчиков” в конце семестра и спрашивал совета: как преподавать химию, чтобы было интересно и нам, отличникам, и тем, кто плетется в конце списка и с трудом получает “трояк” с пересдачи. На кого он, как лектор, должен ориентироваться? Не было у нас ответа. Но это уже другой вопрос. Пора вернуться к моему подходу к решению задач.

Я с олимпиадных времен научился очень быстро прочитывать условия, схватывать суть и начинать решать, но при этом быть готовым переходить к следующим задачам, если что-то не решается сразу. Помню, как после первой контрольной наша магистрантка с ХПС Оля Антимонова, которая брала этот курс с нами, жаловалась мне, что застряла на третьей задаче, а потом оказалось, что надо было не тормозить, а идти дальше, там под конец были простые задачи, которые она не успела решить. Вот тут кажется, что все же опыт олимпиад, решение сотен задач на время чему-то учит.

Мне, конечно, было бы приятнее рассказывать, что это я так много учился, поэтому так много знаю. А если у меня просто мозги особенные, которые умеют запоминать кучу нужной и ненужной информации, то нет ничего особенно удивительного, что я готовился к экзаменам меньше других, а сдавал лучше. Я мог читать и запоминать, а другие не могли. Где им со мной тягаться в таких искусственных соревнованиях? А система образования благоволит и раздает плюшки и стипендии как раз тем, кто умеет за час решить больше задачек с известными ответами, а не тем, кто умеет месяцами-годами решать научные задачи.


Если у меня будет вдохновение, то я напишу потом пост и о Case Study #2 о решении на время уже задач по программированию, который и вызвал у меня воспоминания об этом Case Study #1. По жизни я могу тормозить над простыми вещами, но в условиях соревнований подключаются какие-то внутренние ресурсы, которые позволяют решать то, что в обычной жизни я бы не решил. Или лучше написать о дебатах кандидатов от демократической партии?

Продолжение о classmates

1. В комментариях к предыдущему посту возникла тема важности аспирантского проекта для общего успеха в науке. Хочу ее развить и рассказать историю.

Майк был одним из самых запомнившихся мне одноклассников в Питтсбурге. Высокий такой, с бородой, перед аспирантурой он три года проработал в индустрии, поэтому я невольно смотрел на него как на старшего, хотя в понимании органической химии мы были примерно на одном уровне.

Майк работал в группе профессора Казунори Койде, который закалял свой самурайский дух, делая PhD с K.C. Nicolaou, а постдока с Gregory Verdine – для тех, кто в теме, эти имена известны как одни из самых требовательных руководителей, если сказать мягко. Понять японский акцент Койде не мог ни я, ни студенты-андеграды, но его научные результаты перевесили его преподавательские недостатки, и теньюр в Питте он получил.

Целью для Майка было синтезировать довольно простую на первый взгляд молекулу Stresgenin B – an inhibitor of heat-induced heat shock protein gene expression – открытый в 1999 году. Да, три стереоцентра (четыре, если считать двойную связь), но такие молекулы, как мне казалось, уже лет 30 без проблем синтезировали. Ее синтез должен был занять максимум год.


Тем удивительнее было мне обсуждать этот синтез с Майком, выслушивать его жалобы на то, как ничего не работает. Шли годы, я защитил диссертацию, а Майк все продолжал мучать этот стресгенин (генерящий стресс?) Б. Но сенсей дал приказ – его дело было исполнять.

Когда я стал проверять, где оказались мои classmates, я нашел на сайте диссертаций Питта работу Майка – мастерский тезис “Towards the Total Synthesis and Stereochemistry Determination of Stresgenin B” 2016 года, то есть через 9 лет, как мы начали аспирантуру в 2007-м. Работа недавняя, поэтому доступ к ней еще будет закрыт до 2021 года, и я не смог посмотреть, что же Майк успел сделать. Но как вы поняли из ее названия, стресгенин он так и не синтезировал.

Быстрый поиск показал, что в 2018 году эту структуру для Койде все же синтезировал уже его новый сингапурский аспирант. И структура оказалась неправильной, не соответствующей природному соединению. Такое случается: 19 лет синтезировали, пролили кучу пота и растворителей, и оказалось, что синтезировали не то. Пересмотр спектров и синтез потенциальный кандидатов – работа уже для следующего поколения студентов.

Я посмотрел, что еще в 2005 году из группы Койде ушел с мастером еще один студент, который не справился со стресгенином Б. А что же Майк? Одну статью за время grad school он все же опубликовал в Tetrahedron Letters (не самый топовый журнал) по побочному проекту о производных флуоресцеина.

В своем профиле на LinkedIn Майк пишет, что увлекается американской историей (особенно Гражданской войны), любительской астрономией (иногда заходит в местную обсерваторию), и его жена прощает его увлечение экзотическими автомобилями. Работает он assistant service manager в дилерстве “Тойоты” в пригороде Питтсбурга.

2. Но еще больше, чем с Майком в первый год аспирантуры я общался с американцем иранского происхождения Амиром. Он происходил из богатой семьи (я отношу к таким всех, кто покупал себе дом в Питтсбурге на время учебы в аспирантуре), и был важным примером философского спокойствия и самоуверенности.

Приведу такой эпизод: в весеннем семестре у нас был курс по органическому синтезу. Все приходили за час до занятия, и аспиранты по очереди делали доклад о какой-нибудь научной статье. Профессор Випф поставил одно условие – статья должна была быть свежей, 2007-2008 годов. Докладываться никто толком не умел, статьи были стандартно скучными, и я уже не помню их (даже ту, которую докладывал я сам), кроме одной. Амир проигнорировал профессорские требования и решил рассказать о “классической” статье Джеймса Тура о нанопутинцах (JOC, 2003; поразительно, но о них есть подробная статья в Wikipedia с переводами на 12 языков).


Профессор особо и не пытался скрыть свое раздражение подобным выбором и нарушением устава, но презентация продолжилась, и Випф ограничился вопросом, каковы химические причины того, откуда у нанопутинцев растут руки.

А Амир как раз и пошел в группу Випфа. Туда пошло аж шесть человек с нашего года. Были слухи, что это самый продуктивный профессор-органик в Питт. И многие в будущем пожалели об этом выборе. Я раньше считал, что Випф – нормальный профессор, он и не обязан быть добрым, но уже после защиты (он был на моем committee) я услышал о нем такие истории, что простить его отношение к аспирантам уже никак не могу.

Амир был слишком независим, чтобы не понять раньше других, что с Випфом защититься будет проблематично, и на втором году аспирантуры перешел в группу добрейшего профессора Стива Вебера, где защитился первым из нашего года. Но он был в особенной программе MD/PhD. Забавно, но самая цитируемая его статья – обзор “Nanoparticles in cellular drug delivery”, который он успел написать с Випфом (768 цитирований из общих 946).

Сейчас Амир заканчивает шестой год резидентуры по нейрохирургии в медицинском центре при Университете Питтсбурга. На нейрохирурга учиться долго. Его жена – тоже врач. У него все хорошо, как я вижу по фб. В моих глазах он самый крутой выпускник нашего года, круче профессоров химии.

3. В силу собственной биографии мне всюду запоминаются примеры, как люди переходят из науки в айти. В прошлом посте я отнес к этой категории помимо себя еще двух китайцев – Пингсана и Ванли. Их биографии в чем-то поразительно параллельны. Оба в Питт долго не задержались: Пингсан ушел в 2010 году с MS, а Ванли ушел делать MS в Petroleum Engineering в Colorado School of Mines.

И оба потом отработали по 5 лет в нефтянке (Valero и ConocoPhillips), получили по еще одну мастеру (в Management Information System и Computer Science), и сейчас Пингсан работает программистом в Amazon, а Ванли – Data Scientist’ом еще где-то в США. Знают, куда ветер дует.

Я сравнивать химию с computer science могу напрямую, так как мой брат в computer science продолжает активно работать. Вот сейчас готовится рецензировать статьи для очередной конференции. Таких хоррор-историй о лаборатории и синтезе, которые я люблю рассказывать, я от брата никогда не слышал. Нет у них в CS своих slave drivers. То ли это специфика научной области, работы на компьютере с текстом, а не в тяге с веществом, то ли тупо больше денег и карьерных возможностей. Но как бы мне ни было горько признавать, CS – живая наука, где именно сейчас делаются важные открытия, а в органической химии наблюдается застой, синтез никому ненужных соединений ради публикаций.

Я тут глянул, как обстоят дела с химическими приложениями в Google Play. Печально обстоят, можно сказать, что сферический конь в вакууме не валялся. Какие-то багучие поделки с ужасным дизайном и ограниченной функциональностью. Если калькулятор молярной массы считает кристаллогидраты – это уже чудо. Так и чешутся руки самому заняться этой областью, когда у меня будет миллион. Лучше уж создать идеальный балансировщик химических реакций для школьников, чем вернуться в лабу и 20 лет мучать синтез очередной хрени.

4. В связи с синтезом ради синтеза я расскажу еще о Ханмо. Он был больше, чем классмейт – он был моим лабмейтом: мы вдвоем с нашего года пошли в группу Денниса Каррана. О своих лабмейтах я уже писал в этом жж: о северодакотском профессоре Чу и другом сыне врачей Эверетте. Ханмо был единственным классмейтом, с кем я встречался лично после своей защиты – осенью 2016 года в Бостоне.

Но тогда в 2007 году Ханмо перевелся в Питт после года в Университете Западной Вирджинии – не только от нас уходили, но и к нам приходили – помню у него машина все время аспирантуры так и была с западновирджинскими номерами. В качестве проекта Карран назначил ему синтез мелосцина – какого-то алкалоида.

Идею синтеза придумал другой аспирант Дейв, который к тому времени уже готовился защищаться, для своего original proposal. Ключевым там был радикальный каскад, где за один шаг образовывалось сразу две C–C связи, и выбор цели для синтеза определялся не тем, нужно эту штуку синтезировать или нет, а тем, что можно таким каскадом собрать.

Проект был жутко рискованным. Напоминал синтезы, которые Карран делал в 1980-е и которые привлекли меня в его группу и вообще в Питт. Но достался он не мне, а Ханмо. И к лучшему: я не уверен, что смог бы добраться до цели. Я нетерпелив, мне нужен результат и желательно сразу. А Ханмо не был ни историком, ни философом, но он был аккуратным химиком. Начальство сказало синтезировать, он засядет в лабу и будет исполнять.

Весь успех зиждился на том каскаде – пройдет или нет. Гарантий не было. Два года у Ханмо ушло только на синтез исходника для каскада. Там тоже были свои неудачи и начинания всего с самого начала. Но вот он получил заветный дивинилциклопропан, добавил инициатор радикальных реакций, и каскад прошел, как и задумывался Дейвом (15 -> 16). Как редко такое случается в органической химии!


Ханмо получил свою статью в JACS (Дейва не упомянули даже в Acknowledgements, что я считаю несправедливым, идея-то была изначально его), PhD и позицию постдока в Boston College в группе Амира Ховейды. Потом Ханмо на мои жалобы, что сложно в Беркли жить на постдоческие 40k в год, добавлял, что жить в Бостоне на 35k ни чуть не проще.

Но научные дела пошли у него в гору, включая статью в Nature с нобелевским лауреатом Ричардом Шроком – давним соавтором Ховейды. Через два года постдока Ханмо перешел работать в Amgen, где ему сделали грин-карту по EB-1B, и на ЛинкедИне я вижу, что с прошлого года он Medicinal Chemist в Relay Therapeutics в том же Бостоне.

Еще один хэппи-енд? Тот случай, когда удача улыбается тем, кто наиболее готов к ее улыбке? Мне сложно предсказать, как сложилась бы карьера Ханмо, если бы тот каскад не сработал. Косвенно могу предположить, что точно так же, но экспериментально уже не проверишь. У того же профессора Койде был не только Майк, но и Аманда, которую я упоминал в прошлом посте – ей достался хороший проект, который не только был быстро опубликован, но и получил широкое освещение в C&EN, и теперь она профессор в Мичигане. Нет, все же от проекта зависит даже больше, чем от профессора.

Я вспоминаю начало статьи Фила Барана о синтезе Palau’amine, где упоминаются “дюжины PhD диссертаций”, которые были посвящены провальным попыткам синтеза. И там тоже изначально структура была установлена неправильно. Фил Баран и его команда, конечно, герои синтеза, но что стало с этими десятками аспирантов, которые угробили по 5-6 лет, а палауамин так и не синтезировали?

Профессора руководят лабой с капитанского мостика и бросают в бой новых студентов взамен ушедших с мастером. А потом в учебниках пишут, что “Вудворд синтезировал”. У профессора много попыток, неудачи и успехи для него – статистика для грантов. У аспиранта попыток одна-две.

5. Я уже собирался закончить с таблицей своих classmates, когда решил погуглить насчет китаянки по имени Хонг: продолжает ли она работать Senior Scientist в J&J, как указано в LinkedIn, и прочитал, что пару лет назад она умерла от рака в возрасте 34 лет.

Весть тем печальнее для меня, что я ее хорошо помню по классу Separation, который мы вместе брали. Обычно органики его не брали, вел его профессор Вебер, с которым Хонг сделала PhD.

И это memento mori стало для меня самым важным уроком из всего этого поиска бывших одноклассинков. Насколько неважны все эти хирши, теньюры и миллионы. Все мы, кто читает этот пост, живы, и это главное.