О том как один постдок получил Нобелевскую премию, а два других постдока хлопали ушами

Следующая неделя – какая? Правильно, нобелевская. Кощунственным показалось мне выдавать очередную псевдонаучную теорию накануне светлого праздника. Настоящий ученый в преднобелевскую неделю постится, работает в лабе и перечитывает нобелевские лекции.

Вот так и мы с индийским постдоком Анкитом брели в среду на факультет. Вдруг видим – на земле какие-то стрелки нарисованы. Пригляделись, а там зазывают на бесплатную лекцию нобелевского лауреата по физике Адама Рисса из Джонз Хопкинз Юниверсити.


– Что, Анкит, – говорю. – Нет ли у тебя охоты лауреата послушать? В лабе-то мы еще с тобой наработаемся.
– И то верно, Андрей, – отвечает мой товарищ. – Если начальство на неделю в Китай свалило, отчего бы лауреата не послушать.
– Только давай не в 5 часов придем, а пораньше. А не то боюсь, что набегут всякие физики с астрономами, набьются в комнату, а нам потом с тобой в проходе враскорячку стоять. Уж я-то знаю, как оно бывает, когда нобелевские лауреаты выступают.

Заявились мы туда минут за двадцать до начала. Заняли лучшие места по центру и сидим довольные собственной хитростью.


Я Анкиту время от времени говорю:
–Аудитория-то и вправду маленькая, человек на триста. Подожди, минут через десять народ подтянется и придется им враскорячку стоять.

Сидим, посмеиваемся. Десять минут прошло, двадцать. Пять часов уж наступило, а народу не сказать, чтобы шибко много. Где-то треть мест заняли.
– Это, – ободряю я Анкита, – из-за того, что еще только пять, а лекция начнется в Berkeley time.

Знайте же, дорогие читатели, что ежели пригласят вас в Беркли на семинар часам к четырем, то раньше четырех туда и носа казать не стоит. В четыре только-только аудиторию откроют, да принесут бесплатный кофе с булками. Дай бог, чтобы в десять минут пятого начали – вот это и есть Berkeley time.



У нас уже и Berkeley time подходит, а нет ни докладчика, ни зрителей в проходе, ни, что обиднее всего, бесплатных булок с кофе. Наконец, встала за кафедру некая мадам. «Наверно, это буфетчица, – подумал я. – Сейчас скажет, что, гости дорогие, извольте пожаловать кофе с булками отведать, пока докладчик наш со своим Маком воюет, презентацию настраивает». Но оказалось, что это не буфетчица, а декан факультета астрономии.

И стала она говорить не про кофе, а про университетских благодетелей, всяких «доктор и миссис таких-то» пожертвовавших денег на эту лекцию и вообще на новое здание для факультета астрономии. А за спиной у деканши ускоренное кино показывали, как сносился Кэмпбелл Холл. Этим летом писал я о злодеяниях этих двух, по выражению деканши, Годзилл, разрушивших до основания домик астрономов.


Затем за кафедру вышел веселый и заслуженный берклиевский профессор с басурманским именем Алекс Филиппенко. Выяснилось, что приглашенный докладчик не только нобелевский лауреат, но и бывший постдок этого самого Филиппенко. «Да мы с ним знаете какие друзья», – громогласно кричал профессор и бил себя кулаком в грудь. – «Он мне еще в 1994 году из Гарварда е-мейл писал и обращался ко мне ‘Dear Sir’. А? Каково? От наших студентов разве дождешься обращения ‘Dear Sir’? Уж на что я не люблю Гарвард, но тамошние светила своих аспирантов вышколили превосходно».


И так далее, о том на каких конференциях они пили, и как однажды Алекс сказал Адаму: «Адам, я тебя уважаю. Ты светлая голова, но в Гарварде тебя испортят. Приезжай к нам в Беркли. Я тебе выбью стипендию Миллера. Вот хоть завтра приезжай». А тот взял и приехал, и сделал открытие, вошедшее в каждый учебник. «И сейчас мой бывший ученик, окутанный лаврами и выигравший все награды и титулы в астрономии, кроме The Sexiest Astronomer of the Year, вернулся в Беркли, чтобы прочитать нам лекцию об ускоряющемся расширении Вселенной».

За кафедру встал невысокий мужичок с бороденкой. Мы с Анкитом разочаровано переглянулись. Вот тебе и нобелевский лауреат! Мы-то думали, что они все трех метров ростом и с шестью руками. А мужичок тем временем начал что-то бодро вещать.


«Все мы знаем, что сегодня вечер первых президентских дебатов. Если кто желает идти смотреть на спор мавра с мормоном, то милости просим, никто никого не держит. Ну, а уж если вам все-таки про космос интересно послушать, то держитесь».

И рассказал он об аспиранте, который задумал измерить, с какой скоростью Вселенная расширяется. Причем были убедительные подозрения, что расширяется она все медленнее и медленнее, так как гравитация тянет галактики и темную материю сжаться назад в один комок. Но чтобы узнать, насколько быстро они все разлетаются, нужна была «стандартная свеча». Восковые, что в церкви продают, астрономам, видите ли, не годятся.

А вот сверхновые класса Ia подходили идеально, так как все белые карлики взрываются одинаково, достигнув предела Чандрасекара («верхний предел массы холодного невращающегося белого карлика, определяемый условием равенства сил давления вырожденного электронного газа и гравитации»). На этих словах Анкит нахохлился – без нас, индусов, ничего бы вы не открыли. А я сижу и тихо похихикиваю. Ведь еще в 18 веке великий русский ученый Ломоносов в двух строчках описал всю эту вашу космологию:
Открылась бездна звезд полна;
Звездам числа нет, бездне дна.
А вчера 4 октября отмечали 55-летие «Спатника». Если бы не наш «Спатник», то никакой бы ваш «Хаббл» никуда не полетел, и вы бы ничего не увидели.

В одной галактике сверхновая раз в сто лет рвануть может. Но если посмотреть вооруженным глазом, то в ста галактиках мы увидим одну сверхновую за год. А в двухста галактиках – две сверхновые. А в пятистах галактиках – пять сверхновых. Адама Рисса же интересовали далекие сверхновые, взорвавшиеся миллиарды лет назад. Наблюдая, как они разлетались в прошлом, мы можем рассчитать, с какой скоростью Вселенная расширялась все эти миллиарды лет.

Слушал я эти враки про расширение Вселенной и только головой качал: «Верит же кто-то во все эти басни, что пространство повсюду расширяется. Кабы так было, то и Луна бы от нас давно улетела. Что между нами и Луной пространства нет что ли? Да что там Луна. Сел, например, ты за стол, взял вилку и потянулся за огурцом. А пока тянулся, пространство между вами расширилось, и огурец уже на другом конце стола оказался. Это бы не обед вышел, а сущая комедия».

И вот в декабре 1997 года Адам сидел в Кэмпбелл Холле, еще не разрушенном Годзиллами, и анализировал данные. И чем больше он их анализировал и перепроверял, тем невероятнее становились выводы. Расширение Вселенной вопреки здравому смыслу не замедлялось, а ускорялось.

Адам высунулся в окно и закричал: «Эврика!» Потом прислушался. Другой крик «Эврика» донесся откуда-то с холмов. «Эхо?» – подумал Адам. Нет, это было не эхо. Это из Здания 50 Лаборатории Лоуренса Беркли кричал Сол Перлмуттер, в тот же самый момент обнаруживший ускоряющееся расширение Вселенной другим способом на других объектах.

Чем, если не замыслом Творца, можно объяснить, что два первооткрывателя одного и того же эффекта оказались в момент одновременного первооткрытия на расстоянии всего полукилометра друг от друга? А сейчас Перлмуттер, профессор в Беркли, сидел в первом ряду, всего в 5 метрах от выступавшего Адама Рисса и кивал головой: так оно все и было.

«В общем, мы не можем указать, где именно было совершенно открытие, но оно определенно случилось в Беркли», – проговорил профессор Рисс, демонстрируя карту кампуса под аплодисменты собравшихся.

Нас с Анкитом опять гордость зараспирала. Ведь он этот слайд по всему миру показывает. И в Гарварде, и в МГУ, в общем, везде. И везде смотрят и завидуют, что это все в Беркли произошло. А мы тут сами в Беркли. Кому нам завидовать? Нам завидовать некому. Подумаешь, постдок открытие нобелевского уровня сделал. Я вот тоже постдок в Беркли. Захочу, и завтра в лабе тоже что-нибудь открою. Хотя завтра суббота, а кто ж по субботам в лабе работает.

«Итак, Вселенная расширяется ускоренно. Но что есть причина этого ускорения?» – допытывал нас докладчик. «Наверно, многие из вас знают такой дурацкий сериал ‘Теория Большого Взрыва’. Может быть, кто-то его даже смотрит. Вот я вам сейчас отрывок из этого кина покажу». На экране возник доктор Шелдон Купер, наблюдающий по телевизору церемонию вручения Нобелевских премий 2011 года (эпизод 5-11, 2:53–3:15).


«И он, черт возьми, прав. Мы действительно не понимаем, почему она ускоряется. Нам всем еще предстоит раскусить природу темной энергии», – закончил свою речь профессор-лауреат.

Восторженная публика никак не могла отпустить Адама Рисса и еще с полчаса донимала его вопросами. Парнишка с микрофоном скакал по рядам как угорелый, а новые руки все тянулись и тянулись за знаниями. И нет, чтобы спросить у нобелевского лауреата, раз выпал такой шанс, что-нибудь стоящее. Когда бензин подешевеет. Или как он относится к делу Pussy Riot. Нет, спрашивали все какую-то фигню. «Одинакова ли природа инфляционного расширения после Большого Взрыва и нынешнего ускоренного расширения?» «Скорее всего, нет, так как слишком большая разница в энергиях». Как будто простой человек каждый день об этом расширении голову ломает.

Нет, неправильно все же молодым Нобеля давать. Надо давать Нобеля людям заслуженным, убеленным сединами, чтобы как расписался в получении, так сразу и в гроб, место освобождал. А то и таким давать, кто уже сам расписаться не может. Нет ведь, дали Риссу Нобеля в 42 года, и этак он еще лет пятьдесят сможет по миру ездить, лекции читать, смущать молодых людей и у политиков на астрономию деньги клянчить. Но красиво шельма врет. Меня даже ни разу в сон не потянуло. Если он и к вам на кампус заедет, то сходите, послушайте. Мы с Анкитом плохого не посоветуем.

Что президент США должен знать о Тау Волопаса

Вчера, как и обычно по средам, я просматривал оглавление нового выпуска журнала Nature. Обязательной к прочтению была намечена статья Джин-Чуан Ю, профессора из Скриппса, о селективной C–H активации аренов в мета-положение с помощью хитрой направляющей группы и его любимого палладия. Но о ней я писать не буду, тем более, что еще не дочитал. Намного больше нового я подчерпнул из статьи The signature of orbital motion from the dayside of the planet τ Boötis b.

Начну с признания в собственном невежестве. Я не знал, что такое τ Boötis. По приколу решил, что это знаменитое Тау Кита. Повикипедил – оказалось, что не Кита, а Волопаса (по-латыни Боуоутиз). Мне это ничего не говорило. Прожив всю жизнь в больших городах, большую ее часть с прогрессирующей близорукостью, не имея привычки гулять по ночам, но имея привычку смотреть под ноги, из всех созвездий на ночном небе я мог безошибочно указать только ковш Большой Медведицы. Волопас оказался рядом: вниз и немного налево. Самая яркая звезда в нем Арктур, вправо от Арктура должна быть видна Эта Волопаса и недалеко от нее искомая Тау Волопаса, на расстоянии 51 светового года от нас – рукой подать.

Так вот, в 1996 году астрономы Джеф Марси и Пол Батлер обнаружили возле Тау Волопаса юпитероподобную планету, которую и назвали Tau Boötis b. Никакие тау волопасяне на ней жить не могут, слишком там жарко, но все равно интересно. Вот и в опубликованной в Nature статье за планетой наблюдали в узком спектральном диапазоне, в районе поглощения моноксида углерода CO. И увидели следующую картину (Рисунок 3 из статьи):


Опытный глаз астронома различил траекторию планеты, определил ее скорость, размер, наклон орбиты и заключил о наличии на ней атмосферы. Причем как основное достижение преподносится то, что наблюдения происходили не с космического телескопа, а с Земли через Очень Большой Телескоп в Чили, с необходимостью вычитать более яркие спектральные линии земной атмосферы.

В процессе чтения я заметил, что первооткрыватель Тау Волопаса «б» Джеф Марси является нашим берклиевским профессором. По ссылке вы можете видеть, что офис его находится (находился?) на четвертом этаже Кэмпбелл Холла.

Стало мне интересно, а нельзя ли как-нибудь послушать профессора Марси (в жизни, а не на YouTube). Поиск показал, что его общепопулярную лекцию об экзопланетах 1 марта сего года я благополучно пропустил, а осенью он ведет курс для андеградов. Ну, во-первых, не факт, что постдока, туда пустят, даже тихо сидеть за последней партой, а во-вторых, на целый курс времени и желания нет уже у меня. Зато было любопытно глянуть, что еще предлагается на выбор.

Заставить будущих химиков учить гуманитарные дисциплины – самое милое дело. У меня в дипломе стоят «отлично» и «зачтено» по истории Отечества, философии, культурологии, мировым религиям, английскому, экономике, русскому языку, истории химии и правоведению. Но попробуйте заставить будущих юристов-политиков учить физику или другую точную науку. Взвоют. Мозги у них, мол, не так повернуты. Стали бы они платить за образование по $40 тыс. в год, если бы разбирались в химиях и математиках? Но так как местный образовательный стандарт предполагает широту знаний, то для math-challenged студентов придумали курсы полегче и повеселее.

1. Планеты
Профессор астрономии Джеф Марси:
«Наша Солнечная Система окутана глубинными тайнами, о которые до сих пор спотыкаются астрономы и геологи. Из чего сделаны планеты? Почему они обращаются вокруг Солнца только по определенным орбитам? Как образуются планеты и почему некоторых из них обзавелись столь странными спутниками? Что сделало Землю пригодной для обитания? Является ли Земля типичной планетой или эдакой космической диковинкой? В этом курсе исследуются тайны планет, лун, колец, комет, астероидов, атмосфер и океанов. Изучение других миров поможет нам спасти нашу собственную планету и понять наше место во Вселенной. Студенты будут иметь возможность позырить в телескоп».

2. Физика для будущих президентов
Профессор физики Юрий Коломенский:
«Этот курс для вас. Он познакомит вас с физикой, которую необходимо знать, чтобы быть президентом, судьей Верховного Суда, дипломатом, бизнесменом, лоером, футбольным тренером или каким другим мировым лидером. Он даст вам информацию, необходимую для принятия взвешенных решений и объективного голосования по техническим вопросам. Красота физики может заключаться в математике, но у будущих президентов нет времени на ее изучение. Поэтому мы пропустим всю математику и займемся ключевыми физическими результатами, которые помогут вам править миром. Это и сохранение энергии, и энергетические ресурсы, и взрывы, и радиоактивность, деление, слияние и ядерное оружие, землетрясения и цунами, радары, радио и микроволны, оптические кабели и микросхемы, спутники-шпионы, глобальная система навигации и медицинская визуализация. Под конец мы коснемся пары вещей, которые вам не очень-то пригодятся, разве что для беседы на официальном обеде в Белом доме: относительность, темная энергия, Большой Взрыв».

3. Землетрясения у вас дома
Профессор наук о Земле и планетах Ричард Аллен:
«Как близко вы живете от разлома? Щелкните по ссылке и проверьте по карте.
Каков шанс, что в этом семестре произойдет землетрясение?
Как оно скажется на экономике Калифорнии?
Цель этого курса – рассказать будущим лидерам нашего общества о разнообразных опасностях, связанных с землетрясениями и цунами. На наглядных примерах вы научитесь оценивать информацию, решать задачи и принимать политические меры».

Все это серьезные курсы, два раза в неделю по полтора часа, целый семестр. Зато сдал хотя бы один из них – и требование по естественным наукам для диплома бакалавра выполнил. Теперь можно спокойно становится президентом, ни на что не отвлекаясь.

А какой курс выбрали бы вы?

Здание физфака разрушено гигантской клешней

Около четырех недель берклиевцы могли наслаждаться зрелищем разрушения. Рядом с химфаком ломали Кэмпбелл Холл, в котором 53 года жил факультет физики и астрономии.


Когда я приехал в Беркли, он уже был нежилой и весь затянут пленкой.


Я добродушно полагал, что его просто немного обновят, подкрасят. Но в середине мая рядом с Холлом появилась огромная механическая клешня с надписью Ferma,


которая скоро начала откусывать кусок за куском.


Чтобы пыль и щепки не летели во все стороны, одновременно с двух площадок места разлома поливали водой.


На улице останавливались зеваки. Я поначалу боялся, что Холл сломают за один день, и мой брат все пропустит.


Но он приехал, прогостил у меня три недели, уехал, а Клешня все еще не закончила свою безжалостную работу, хотя разрушали Кэмпбелл Холл каждый будний день.


Я временно прозвал это место «сталинградом».


Если бы не близлежащие здания, его бы взорвали ко всем чертям и не мучились.


Наконец, на развалинах остались одни только экскаваторы, которые до сих пор продолжают грузить мусор на самосвалы.


Куда его отвозят, не знаю. Раньше все в залив сваливали, отчего образовались искусственные полуострова вроде Albany Bulb. Сейчас, наверно, на корабли грузят и в Африку отвозят. Хотя на сайте обещают, что 90% будет отресайклено.

Официальная причина слома – Кэмпбелл Холл не соответствует современным инженерно-экологическим нормам и неустойчив к землетрясениям. Снос и строительство нового здания обойдутся в $87 миллионов. По-хорошему надо бы и наш Латимер Холл снести и построить на его месте что-нибудь красивое.

Кому интересно, здесь можно смотреть картинку с веб-камеры, обновляющуюся каждые 15 минут.

Симпозиум по случаю 70-летия профессора Бергмана

В субботу я встал невероятно рано, в полвосьмого утра. Но подвиг дня заключался в том, чтобы прослушать 18 научных докладов подряд. В Беркли проходил Симпозиум по случаю 70-летия профессора Роберта (Боба) Бергмана. Возможно, он известен вам по циклизации ендиинов Бергмана или работам по C–H активации алканов с помощью иридиевых и родиевых комплексов, или вообще не известен, но знайте, что в Беркли Бергман – очень уважаемый профессор.


Я заметил, что именно 70-летний юбилей выбирается поводом для подобных симпозиумов, когда съезжаются бывшие ученики (аспиранты, постдоки и даже visiting students), чтобы поздравить своего учителя не только заздравным тостом, но и короткой презентацией о последних научных достижениях. В этом возрасте профессора еще сохраняют достаточно светлую голову, чтобы, по крайней мере, задавать докладчикам вопросы, но уже начинают переходить на пенсионный статус. Бергман, например, больше не берет новых аспирантов, и профессора Хартвига заманивали в Беркли во многом как замену Бергману.

Презентации проходили в Банатао аудитории в Сутарджа–Дай Холле, и на них могли присутствовать все желающие, в числе которых оказалась наша группа в почти полном составе. Для бывших же бергмановцев после научной части организовывался торжественный обед и даже dance party. Замечу, что до того как переехать в Беркли в 1977 году, Бергман десять лет профессорствовал в Калтехе. Не знаю списка всех приглашенных, но среди докладчиков были только люди, работавшие с Бергманом в Беркли.


Меня больше всего интересовало, будет ли Симпозиум похож на растянутый семинар, мини-конференцию или на что-то третье. Все-таки больше на серию семинаров. Конференция для меня – это когда я куда-то еду и сам участвую, а в субботу я оставался зрителем. Но скучно не было: докладчиков было много, они часто менялись, строго укладывались в отведенные 20 минут и уделяли время не только науке, но и веселым воспоминаниям и поздравлениям. Разве что под самый конец я стал терять нить повествования и отвлекаться на посторонние мысли.

Шестнадцать из восемнадцати докладчиков были профессорами в американских, канадских или швейцарских университетах (Крис МакНил из ETH отсутствовал в расписании, но он приехал и докладывался). Судите сами, насколько устойчива система, когда один профессор производит десять других профессоров, но Бергман – человек особенный, и у него выросло обширное академическое потомство. Еще был один товарищ из Merck’а, который ради юбиляра рассказал о том, как люди в промышленности тоже иногда занимаются механистическим изучением органометаллических реакций. А вот женщина из Лос-Аламосской национальной лаборатории сделала на мой взгляд самый скучный из всех докладов по пинцерным комплексам урана.

Вначале было пять докладов подряд, потом кофе-брейк, потом еще четыре доклада, потом перерыв на ланч. Так как простым зрителям халявный ланч был не положен, я поспешил домой. Как раз успел к концу первого тайма матча Россия–Греция и видел, как наши получили гол в раздевалку. Может и хорошо, что я не стал смотреть игру вечером в записи: расстроиться (или разозлиться) не успел, а уже необходимо было спешить на оставшиеся доклады.

Я уж не буду подробно рассказывать про каждое выступление. Если кого-то интересует конкретный профессор, то в комментариях могу поделиться своим мнением. Из 18 докладчиков я до этого уже слышал Ви Донг (Торонто) на NOS в Принстоне и Эрика Джекобсена (Гарвард), когда этой весной он приезжал в Беркли. Но на этот раз они рассказывали о совершенно других вещах, потому было все равно интересно. Неудивительно, что опытные профессора докладываются лучше, чем молодые: они и тренировались больше, у них много достойных результатов, и уже нет никакого страха перед авторитетами. Поэтому еще среди наиболее понравившихся докладов отмечу Патрика Уолша из Университета Пеннсильвании и Клауса Теопольда (единственный неамериканец по происхождению, самый старый из докладчиков, рассказывал о пятерной связи хром–хром) из Университета Делавэра.

Последним на правах организатора и преемника докладывался Джон Хартвиг, который был аспирантом у Бергмана двадцать лет назад. Я, кстати, впервые присутствовал на докладе моего нынешнего руководителя. Мысли у всех уже были только об обеде, поэтому Джон больше шутил, чем рассказывал о науке, и пропустил половину слайдов.

И когда научная часть действа закончилась, профессора поспешили на обед, а я в лабу снимать спектры.

Семинар украинского профессора в Беркли

В прошедший вторник сходил я на семинар, необычность которого заключалась в том, что доклад делал профессор из Украины. За все годы проведенные в США я ни разу, ни в Питтсбурге, ни на конференциях не слышал докладов профессоров из стран бывшего СССР. А тут приехал не какой-нибудь космополит, перебравшийся в теплые края, а патриот, проработавший всю жизнь в советских и постсоветских научных учреждениях.

В другой ситуации я бы еще подумал, насколько мне интересно слушать про модифицированные каликсарены, но на лекцию Виталия Кальченко, директора ИОХ НАНУ, я решил обязательно сходить.



Как оказалось, пригласил его профессор Алекс Кац, который тоже занимается каликсаренами, у них с Кальченко даже были совместные статьи, и профессор Кац уже гостил в Киеве. Но основным связующим звеном между двумя группами является мой полный однофамилец Andrew Solovyov, который некогда защитился с Кальченко и работает с Кацем с 2004 года. Я с ним лично не знаком, так как я вообще мало с кем знаком и не хочу тупо лезть к людям со словами: «Гы, нас зовут одинаково, но хотя бы по-английски мы пишем наши имена по-разному, хотя ЯМРщики нас все равно путают».

В общем, очутился украинский профессор в Беркли и стал рассказывать и показывать собравшимся (всего человек 20 пришло, немного по здешним масштабам), какие красивые модифицированные каликсарены они приготовили за последние годы. Каликсаренами вообще много кто занимается, даже в группе Каррана был небольшой проект по перфторалкилированным каликсаренам. К ним легко присобачить всякие функциональные хвосты, чтобы получить разнообразные комплексаторы, в первую очередь металлов.

Вот и в группе Кальченко на каликсарены навешивали фосфиноксидные группы: и сверху, и снизу. В украинском ИОХе давние традиции фосфорорганической химии. Поначалу все это смотрелось скучно, синтетическая химия там стандартная, а кристаллические структуры ожидаемые. Интересно стало, когда зашла речь о применении этих модифицированных каликсаренов. Например, для селективной экстракции радиоактивных изотопов (плутоний, америций, технеций и все-все-все) из отработанного ядерного топлива или зараженной воды: Чернобыль рядом, да и с MAYAK Plant (Russia) можно сотрудничать.

Потом зашла речь о каталитических свойствах комплексов каликсаренов с металлами. Например, с титаном для эпоксидирования. Каликсарены, если не выворачиваются наизнанку, могут быть получены в виде отдельных энантиомеров. Этим они тоже занимались, потом получали алюминиевые комплексы для MPV восстановления кетонов, хотя ee полученных спиртов не превышали 20%. После доклада большинство вопросов было как раз о хиральности каликсаренов и зависимости барьера инверсии от заместителей. Наконец, пришитые к каликсаренам фосфоновые кислоты оказались ингибиторами фосфатаз, а за этот хвост можно притянуть биомедицинские перспективы. Каликсарены, мол, относительно безобидные. Даже вопрос последовал: Can you eat calixarenes?

В общем, что-то новое я узнал, и доклад мне понравился. Возможно, потому что российских или украинских статей по химии я не читаю (их просто нет по интересующим меня темам) и не имел больших ожиданий. А тут человек хоть с акцентом, но доложился, презентация сделана не хуже, чем у большинства американцев, публикуются они не только в российских журналах или J. Inclusion Phenomena and Macrocyclic Chemistry, но и в Org. Lett. и Tetrahedron’е, какое-то финансирование от украинских фондов имеют. Теперь осталось когда-нибудь послушать российского химика в США.

Cal Day – День открытых дверей в Беркли

Проходил в эту субботу. Для школьников, их родителей и прочей публики на кампусе были организованы более 300 лекций и аттракционов. С погодой всем повезло: мой самый теплый день в Беркли (80 ºF), и никаких дождей. Сидеть в лабе не хотелось, и я отправился искать, где интересно.


Химики на целый день устроили симпозиум в честь Гленна Сиборга, которому 19 апреля исполнилось бы ровно 100 лет. Но меня сейчас не радиохимия, а более высокие материи. В результате отправился к соседям-физикам: как же можно просидеть год в Беркли, и не послушать местных физиков. Посетил три доклада: по астрофизике, топологии и элементарным частицами.

Первый доклад был даже не доклад, а вовсе даже интервью с недавним (2011 года) нобелевским лауреатом Солом Перлмуттером. Проходило это действо в круглом кирпичном сооружении перед Латимер-Холлом, которое называется Pimentel Hall. Формально это часть Колледжа химии и, наверно, одна из самых больших аудиторий на кампусе.


Я пришел в 10:40, за 20 минут до начала, и мог выбирать любое место: устроился по центру в ряду седьмом.


И правильно сделал, так как народ подходил и подходил, и остальных просили сдвигаться к центру, если есть свободные места, чтобы люди не стояли в проходах. Я же мог спокойно наблюдать, как родители фотографировали своих детей на фоне Нобелевского лауреата. Кто-то из них придет учиться в Беркли. Но я-то понимал, к кому на самом деле обращена дежурная фраза: «В этой аудитории сидят будущие Нобелевские лауреаты»:)

Вопросы лауреату задавал Robert Birgeneau, канцлер (= ректор) Университета Калифорнии в Беркли (с 2004 года, в этом году его срок заканчивается). Он, кстати, сам физик, но уже давно завяз на административной работе.


Фрэнсис Хеллманн – chair (= декан) физического факультета – представляет публике участников интервью.

О науке говорили всего минут десять, но мне все равно очень понравилось. Сол – очень веселый и энергичный человек. Не надоест ему рассказывать вновь и вновь, как в три часа ночи его разбудил звонок шведского журналиста (нобелевский комитет до него сразу не дозвонился, так как у них был неправильный номер телефона), как жена схватила iPad, чтобы убедиться, что это не розыгрыш, и Сол понял, что теперь уж не поспишь: надо срочно бриться и надевать костюм. Действительно через 30 минут к дому Перлмуттера уже прибыли журналисты.

А потом был рассказ о поездке в Швецию, о нобелевском банкете и о встрече с шведскими монархами. Про свою жену, сидевшую рядом с королем, Перлмуттер рассказывал не меньше, чем про себя. Она, кстати, тоже была на этой лекции-интервью и сидела в первом ряду с дочерью.

Некоторых читателей блога интересует, когда американские профессора заводят детей. Сам Сол – 1959 г.р., его жена Лора Нельсон получила степень бакалавра в 1983 году (т.е. ей тогда было около 21 года), их дочери – 8 лет. Вот и считайте сами. (Я-то считаю, что совершенно нормальная семья: папа с Нобелем, мама тоже профессор).

Наконец, добрались до расширяющейся Вселенной. Никакими страшными словами Сол публику не пугал, старался на пальцах объяснить что же он сделал, благо в его случае это нетрудно, не карбен-бораны все-таки. Уже потом, отвечая на вопросы, он отметил, что сейчас бы никто его работу не профинансировал, а вот 20 лет назад NSF был терпелив. Они обещали измерить, с какой скоростью Вселенная замедляется из-за гравитации, наблюдая далекую сверхновую. Им дали грант на 3 года. Через 3 года они подходящую сверхновую не нашли, но грант продлили. Еще через 3 года они нашли сверхновую, но не успели ее измерить (то облака, то Луна слишком яркая). Грант продлили. Еще через 3 году они померили то, что собирались, но не обработали результаты. Грант продлили. И тут они обнаружили, что Вселенная расширяется не с замедлением, а с ускорением.

Дальше у меня было около часа времени, чтобы просто погулять по кампусу.


Поглазеть на надувного медведя Оски (талисман Беркли – талисман должен быть свиреп как питтсбургская пантера, не удивлюсь, если спортивная команда Беркли ничего не выигрывает), на толпы посетителей, очередью выстроившихся к Sather Tower, куда сегодня пускали бесплатно. Лысые деревья, между прочим, начинают зеленеть.



Зашел в университетские здания, куда меня вряд ли занесла бы постдочья судьба. Например, в музей палеонтологии в Valley Science Building.



Или в библиотеку Бэнкрофта.



Или в Hearst Memorial Mining Building.



К часу дня мне нужно было в Evans Hall, где заседают математики и экономисты. Я искал комнату 60 на шестом этаже, а она оказалась на подвальном, «минус первом».


Аудитория уже была забита андеградами китайского вида. Из их перешептывания я понял, что пришли они не бескорыстно, а за обещанным extra credit'ом. Помимо них было еще несколько седовласых джентельменов профессорского вида и я.

Математик Майкл Хатчинс прочел нам лекцию «Топология и возможные формы Вселенной». То ли он действительно замечательный учитель, то ли меня растрогало ностальгическое писание мелом на доске, но я не заснул.

Началось все с самых простых понятий: плоскость, плоский граф, сфера, тор, чем сфера отличается от плоскости, и почему сфера не тор. Схема, изображающая Эванс-Холл и Мост Золотые Ворота показывала, как в ясную погоду любой студент может убедиться, что Земля неплоская (но не сможет убедиться, что она не тор). Постепенно дошли и до трехмерных поверхностей.


Тут уже стало интересно. Может быть Вселенная – трехмерная сфера или трехмерный тор: никто точно не знает. Воспомнили и ускоряющееся расширение Вселенной, и бывшего берклиевского постдока Гришу Перельмана (на вопрос Майкла, кто слышал о Perelman’е, руку подняли я и профессора, а китайцы, которые весь доклад судорожно перерисовывали икосаэдры и дырки в свои тетрадки, притихли). Закончили бутылкой Кляйна, и Майкл посетовал, что забыл принести свою.



А мне уже надо было спешить на физфак в LeConte Hall, где в 2 часа начиналась лекция о бозоне Хиггса.


Вначале выступал профессор-теоретик Лоренс Холл (звучит как название здания – Lawrence Hall). И хотя он использовал Пауэр Пойнт, его энтузиазм и радость от того, что Большой Адронный Коллайдер, скорее всего, нашел Хиггса, передавались слушателям. Опять же уровень лекции был самый начальный: для тех, кто что-то слышал про фотон-протон-электрон, но может не знать ни шесть кварков, ни техноколора, ни теорию суперсимметрии.


Потом его коллега-экспериментатор Beate Heinemann (немка, но профессор в Беркли, непосредственно работающая с детектором в БАКе) рассказала о том, что же они пока намерили. Насчет того, что бозон Хиггса, она была намного скептичнее, чем Лоренс.


Под конец стали поступать вопросы. Опять упомянули ускоряющееся расширение Вселенной (тема дня для меня) и перешли на философию (Дж. Дж. Томсон, открывший электрон, считал, что его масса слишком мала, чтобы он был для чего-нибудь полезен; и да, God particle – сокращение от Goddamn particle). Мне сложно представить, чтобы на какую-то химическую тему возникло столько (штук 15) хороших вопросов.

В общем, к этому моменту я настолько впечатлился увиденным, что забрал из лабы компьютер и пошел есть пиццу.


Даже не знаю, какой из трех докладов мне понравился больше всего. Сегодняшний день напомнил научный симпозиум в Питтсбурге, когда к нам приезжали Вентер и остальные. Современная наука определенно не ограничивается трифторметилированием и родиевыми комплексами.

Еще о планах на будущее

Когда у меня в следующий раз будет несколько свободных месяцев, то, возможно, я, как и прошлым летом, напишу какой-нибудь рассказ типа «Повести о лаборатории». Идей масса: от мистической юморины, где аспиранты-химики будут бороться с потдоками-зомби до большого исторического детектива.

Но это мечты. Пока собираю материал. Вот, например, в этом самом Беркли в 1940-е годы меньше, чем за три года, загадочно погибают два крутых профессора: молодой Сэм Рубен, открывший изотоп углерод-14, травится фосгеном, а легендарный Гильберт Льюис травится циановодородом. Потянуло профа в 70 лет в лабе поработать. Несчастливое совпадение? Такое же совпадение, как и то, что они оба, сделав работы нобелевского уровня, этой премии так и не получили. Соавтор Рубена Мартин Камен, кстати, в это же время изгнан из Беркли за сотрудничество с советскими шпионами, и его путь к Нобелю тоже окажется перерезан. В общем, есть над чем пофантазировать.

Среди других, завел я файл Evil Profs.doc, куда попадают забавные заметки о профессорах: злых и не очень. Вот некоторые из них:

[Professor of physical chemistry LaMer] had no use whatsoever for organic chemists; he hated them. He had a thick white line painted on the floor, which was the frontier beyond which organic chemists were not to trespass. link

The external examiner, H. C. Longuet-Higgins, was implacably opposed to this idea and demanded that all reference to it be expunged, causing the offending chapter to be excised from the already bound thesis with scissors. link

James: Some gossip I heard on cubane is that Eaton got his student/postdoc to do all the steps up to the final one, but Eaton wanted to do the final step himself so he could be the first to make it. BRSM: I hope that’s true, because it makes a good story. Do you know of any other natural products where the academic in charge of the group jumped in for the last step? link

There wasn’t really time to finish the experiment, but the professor came around and he asked if I’d like to work during the summer. I said, “Gosh, I’d really like that.” He said, “I’ll pay you $10 a month.” And so he set me up in my first research job. It wasn’t related at all to what I’d done in the lab—he had an idea that he wanted checked out. I remember for the first time in my life that I realized, or he told me, “You can’t trust even sodium chloride out of the reagent bottles from the stockroom. That’s got to be quite pure and you’ve got to recrystallize it.” So then I had to find out how to crystallize things. And I started to really use the library for the first time for research information. I remember very clearly my crystallizing the sodium chloride and getting long needles. Sodium chloride is supposed to be in nice little cubes, and I thought, my God, what awful stuff; those long needles are impurities. link

Eric on November 29, 2011 11:51 AM writes... Silver azide. Used to work with it, now I'm typing this with 7 fingers. link

***

Теперь я не мог доверять даже хлориду натрия, купленному в этом чертовом стокруме. Схватив оранжевую ампулу, я сломя голову промчался на ЯМР, но громкий приказ «Стой!» заставил меня застыть в коридоре. Профессор Б. стоял на пороге своего кабинета и презрительно смотрел в мою сторону.
– Стой! Не смей и шага сделать за белую линию, особенно с этой вонючей гадостью в руках.
И только тут я заметил жирную черту, прочерченную мелом прямо подо мной на полу.
– Ты же не хочешь вызвать священный гнев профессора Л.М. и его постодоков-зомби?
– Л.М.? Кто это?
– Непримиримый враг всех органиков, повелитель стеклянного электрода, въедливый как царская водка и непредсказуемый, как азид серебра.
– Азид серебра?
– Да, еще один неприятный тип. Я работал с ним, и правила поведения в этой лаборатории написаны мной собственноручно: всеми семью пальцами.

Охрана имущества

Этот пост я написал еще на прошлой неделе, но до читателей он добрался только сегодня.

Тогда был четверг, а значит, у нас состоялась очередная встреча группы. Началась она, как обычно, с общих вопросов. Джон спросил, как мы относимся к установке в коридорах видеокамер.

История эта началась где-то месяц назад. В лифтах появилось самодельное объявление о награде в $1,000 тому, кто вернет сервер, украденный накануне из группы Мэтью Фрэнсиса. Сервер, понятное дело, стоит копейки, но на нем хранился весь архив и результаты группы за много лет.

В общем, сервер с тех пор так и не вернули. Двери запирать надо было. Вот у нас на девятом этаже есть так называемая “break room”, где некоторые хартвиговцы ланчуются,


но помимо холодильника и микроволновки там же стоят два компьютера группы и бесценная коллекция лабораторных журналов, многие из которых приехали с Джоном из Йеля в Иллинойс, а потом из Иллинойса в Беркли. Так вот, комнату эту часто не запирают (в отличие от лабораторий). Когда я ухожу домой последним на этаже, я стараюсь проверить и закрыть break room, но так поступают далеко не все.


Кто-то может сказать: кому нужны ваши лабораторные журналы. А вот мне рассказывали такую историю: однажды у всех аспирантов и постдоков с их рабочих столов украли учебник Anslyn and Dougherty. Такой современный и продвинутый учебник по физической органической химии. У меня в Питтсбурге такой тоже есть, но в Беркли я его не потащил. Но ту кражу раскрыли быстро: один из уборщиков разместил краденые учебники на продажу на eBay (эх, простая мексиканская душа).

В общем, злой профессор Фрэнсис решил установить камеры слежения в коридорах седьмого этажа. А его группа делит тот этаж с нашей: там и большинство наших лаб, и кабинет Джона. Вот Джон и спросил, как мы относимся к такому вторжению в privacy.


В целом, никто не возражал, только аспирантка Элли попросили, что нельзя ли договориться, что изображение с камер будет просматриваться только, если что-нибудь сопрут, а не для того, чтобы следить, кто, куда и когда приходят-уходят.

– Вот заняться нам с профессором Фрэнсисом больше нечем, как сидеть на выходных и просматривать изображения с камер, – усмехнулся Джон.

Обсудили еще вопрос, а нельзя ли поставить общую дверь, чтобы к лабам можно было попасть только по магнитным карточкам. Или вообще держать здание всегда закрытым.

– Несколько лет назад так было, – отвечал Джон. – Доступ к этажам выше четвертого (на котором находятся факультетские офисы и сидит декан) был закрыт, и даже в лифтах надо было поворачивать ключ, чтобы среагировали кнопки, начиная с пятой. Но потом сказали, что это незаконно, что Университет Калифорнии в Беркли – публичный, а не частный, а потому не может ограничивать доступ людей в свои здания.

(Между прочим, в местную библиотеку может прийти любой желающий и получить доступ ко всем статьям, на который Университет подписан, тоже потому что public university и подписка осуществляется на деньги штата. К SciFinder’у, правда, не пустят.)

– Но дело даже не в этом, – продолжал Джон. – Установить четыре камеры с софтом стоит $400, а установить дверь с магнитным замком – $10,000. Эффективность этих мер сопоставима.

Ну, химический факультет здесь на первый взгляд победнее питтсбургского, однако же поставили недавно на первом этаже абсолютно сумасшедшую вещь (это про нее Джон так сказал, и я его поддерживаю) – огромный экран, на котором отображается, сколько здание тратит электроэнергии.


В Питтсбурге тоже при входе стояли экраны, но на них хотя бы можно было нажимать пальцем и получать информацию о факультете. Здесь же красноречивейший пример глупости всех борцов за экономию электроэнергии, «Час Земли», глобальное похолодание и пр.


А еще, когда все вспоминали, как в их прежних факультетах ограничивали доступ в здание, я припомнил наш СПбГУшный химфак. Там на входе сидела злая бабка, которая никого не пускала без студенческого или пропуска. Помню, как ругалась с ними одна из наших профессоров – не хотели пускать без пропуска. А почему? Потому что не знала профессорша волшебного слова – «мы на ксерокс». И брат мой по этому слову со своими ПМ-ПУшными дружками к нам проходили. И криминального вида курьеры в кожаных куртках проникали на химфак беспрепятственно, пока вахтеры всячески не пускали очередного студента-химика, забывшего в тот день студень.

Но все течет, все меняется. И злые вахтеры сейчас пришли в Питтсбург. Но это совсем другая история.

Литературный вечер: часть вводная

У Хартвига встречи группы проходят еженедельно по четвергам, но повестка дня несколько иная, чем была у Каррана. Вначале кто-то выступает с большим (если не повезет, то с двухчасовым) докладом по своей науке: что было сделано с момента присоединения к группе. Второе отделение встречи (по времени где-то треть; антракта не предусмотрено) проходит по-разному. Я уже рассказывал о такой забаве как Synthetic Target, когда мы разбиваемся на группы и пытаемся предложить синтез хитрой молекулы. Таким же образом, группами, разрабатывается идея пропозала на заданную тему (в прошлый раз выдумывали асимметричную гидроэстерификацию) или решение задач (одна группа составляет – другие решают: при мне такого еще не было). Иногда кто-то в одиночку делает доклад на определенную литературную тему (например, Бен недавно рассказывал о использовании моих любимых N-гетероциклических карбенах в качестве катализаторов). Но чаще всего представляется обзор недавней литературы (Literature Survey). Я делал такой обзор на прошлой неделе.

Вообще-то изначально моя очередь подходила 5 апреля, но пару недель назад, когда я пришел в лабу (как обычно около 10.30 утра; после первого месяца мне надоело подниматься в 6–7, и я продолжил жить как нормальный человек), мне сообщили, что постдок по имени Рамеш хотел со мной поговорить. Такое сообщение меня порядком озадачило, так как обычно я никому не нужен. Пошел, разыскал Рамеша. Тот был сама любезность, как будто просил денег в долг, но на самом деле он хотел поменяться со мной датами литературных презентаций.

В нашем расписании Рамеш представлял literature survey 22 марта, но так совпало, что именно в этот день ему надо было лететь в Альбукерке, обговаривать детали контракта с Университетом Нью-Мексико, куда он был приглашен assistant professor’ом. На самом деле это довольно печальная история, так как Рамеш, хоть и непалец, но получил мастера в Кэмбридже, доктора в Скриппсе, сейчас постдокствует в Беркли, у него 13 публикаций (7 первым автором, из них 4 в JACS, включая статью, процитированную 205 раз). Так вот он подал в 28 универов, был приглашен на четыре интервью, а предложение позиции получил только одно, не из самого крутого места. Я до Альбукерке не добирался, но сам штат Нью-Мексико произвел на нас впечатление той еще дыры. А я к Хартвигу шел, потому что думал, что с ним будет просто устроиться в академию. Не знаю, как для меня, но для Рамеша оказалось непросто.

Разумеется, я с радостью поменялся с Рамешем датами, осознал, что до моей презентации остается меньше недели и стал серьезно готовиться. Для начала просмотрел Google документ, в который вписываются номера журналов, рассмотренные в прошлый раз. Так получилось, что две предыдущие литературные презентации самоотменились (один постдок нашел работу в NIH и экстренно свалил, а другого вообще не понятно, зачем в расписание поставили: он то ли остался в Иллинойсе, то уже дома в Германии). Мне предстояло покрыть химические достижения за последние пять недель (для удобства выбираются уже опубликованные статьи, с присвоенными номерами страниц, а не ASAP’ы). «Широкий выбор – это даже хорошо», – подумал я тогда.

Вторым делом я отыскал слайды четырех предыдущих презентаций (перед докладом они рассылаются по e-mail’у всей группе). Стандартная схема такова: вначале разбирается 8–10 статей подробно, слайда по 3–4 на каждую (схемы, конечно, никто не перерисовывает, а скриншотит из pdf’а), а затем еще несколько слайдов с 15–20 статьями на уровне заголовков и graphical abstract’ов. Смотрите, мол, сколько я напрочитал. Но обычно к этому моменту уже никто никуда не смотрит. Мне бросилось в глаза, что почти все статьи, отобранные моими предшественниками для подробного разбора, относятся к металлоорганической методологии. С одной стороны логично: именно этим группа Хартвига занимает. С другой стороны скучно: слушаем из раза в раз про палладиевые сочетания, которые у всех уже в печенках сидят. «Мы пойдем другим путем», – помечтал я.

Дальше началась скучная часть: из последних номеров тридцати ведущих журналов я скачал более 300 статьей. Больше всего получилось из JACS и ACIE (кто бы сомневался). Вначале пытался читать абстракты, понять насколько интересно, но потом уже просто валил на диск все, что по заголовку казалось презентабельным. Прочитать 300 статей за неделю я не смог бы при всем желании. А потому предстояли второй и третий отборочные раунды. О том, какие статьи попали в мою итоговую презентацию и как я их представлял, я напишу в следующий раз.

Совсем обленился – 10 фотографий

В последнее время работаю мало, сплю мало, а время куда-то утекает. Сяду писать в ЖЖ, гляну на часы – 2 часа ночи, решу, что поздно уже и спать пора, но до 3 какой-нибудь ерундой прозамаюсь. Сегодня пришел домой пораньше, в половину восьмого, но настолько обленился, что ничего обстоятельно описывать не хочется. Ни про семинары, ни про статьи, ни про ЯМР. Чтобы ЖЖ совсем не заглох, отобрал десяток самых разных фото.

Со времен поста про животных повстречал еще парочку медведей во дворе Школы бизнеса.

А вот и сам двор.

Дохлое дерево неподалеку.

Карта кампуса.

Почему не MCMX?

Эвкалиптовая роща в западной части кампуса.

Близлежащая улочка.

Trader Joe’s (мне нравится, что у них нет скидок и дисконтных карт: меньше голову ломаешь).

Ну, и немного Сан-Франциско с новогодней прогулки.

Один из иудейских храмов.